Танец под небом цвета крови

Кажется, глаза вытекли, или всё вокруг оказалось в густом дыму. Мир горит. Плавится и смердит, будто проклятый. Жуткая вонь заполняет голову. Смрад сожженого мяса, паленой кожи… его собственный смрад. Мяса нет, есть его тело, которое вовсе не слушается. Но в теле этом всё ещё плавится мозг, будто свеча, такая огромная, что в череп ей не поместится. Он не видит мир. Весь мир — это пелена, земля под ним горячая, угольная, истресканая. Что-то корчится позади, откуда-то доносятся звуки криков. Разницы нет, для него они одинаковы, серый шум, неинтересный, безликий. Ноги несут, будто в хмелю, что-то мешает, что-то струится по правой щеке, он хочет убрать его левой рукой, но пальцы нашаривают лишь что-то влажное, липкое. Он продолжает идти. Что-то не так, что-то внутри оживает, начинает грызть тело зубами, впиватся в него будто бы волчьи клыки. Но ноги несут, вдоль знакомых или уже незнакомых кварталов? проклятье, не разобрать. Вокруг суматоха, кто-то куда-то спешит. Смазанные лица людей мелькают то тут, то там неразборчивыми тенями. Везде боролись, убивали, разрушали, и каждая сторона делала это с верой, что борется за нечто правое. Он всё же идет, но с каждым шагом становится хуже дышать, боль что явилась неясно откуда крепчает. Каждый камушек на мостовой — непосильная телу преграда, каждая лужа тянет подошву сапог в себя. А суматоха людей вокруг… убаюкивает… усыпляет. Первый шаг, третий, шестой, седьмого он не понимает, не успевает переставить онимевших в мгновение ног. Падает вниз лицом, щурится, засыпает. И каким же сладким был этот сон. В нём он летал. Поднимался над облаками. Крылья дракона, будто серп, рассекали туман. Дэймон смеялся. Как давно он так не смеялся… — Не жилец. — бубнит голос с земли, но о онём не стоит заботиться. — Последнюю милость бы. — Нет, это не по людски. Ну-ка бери, Лакрица. Дэймон хотел прокричать: Зачем? Он парил над землей, в сто раз выше, чем обычно летают птицы, и мир внизу казался игрушечным, маленьким, жарким мирком. А потом наступила тьма в которую он провалился. Ему больше не снилось небо. Лишь Пламя. Пламя и жгучий огонь. Огонь снимает с тела кожу, а с души — грех. Огонь выжигает всю грязь, а мама с детства учила его чистоте. И ещё чему-то. Верности? нет, не по силам вспомнить. А ещё снилось детство. И день, когда отец подарил ему меч. Сейчас этого бы уже не произошло. В детстве всегда всё проще. В детстве даже самые строгие отцы делают поблажки и на именины с кухни позволено взять пирог. Он спал долго. Может, целую вечность. Когда просыпался — извивался, как склизкий червь. Боль душила, отравляла нутро, отупляла, залезла в каждую клеточку тела и обосновалась там будто своя. Глаза открыть не по силам. Не глаза это уже теперь—отекшие узкие щели, пересушенные, выцветшие. Сколько времени прошло? Это ночь или половина дня? Он живой, или уже похороненный заживо? Вопросам суждено жить без ответа. Тьма опять нежно манила его, отделяла от боли, что проходилась по телу судорогой. Сколько времени прошло? Он лежит в луже на мостовой? Его тело так же смердит пеплом с паленой кожей. Темнота… Опять вязкая темнота. Лучше так, темнота не пускает боли. — Кто он? — доносилось будто с глубин колодца. — Кусок мяса. — голос звучал будто звон. — Обугленное нечто. Гляньте, как потрепало правую ю половину. Боги праведные, не тело это… одни волдыри. — Вот каков он теперь — холодно произносит пропитанный сталью голос—Огонь не разбирает правых и виноватых. Он пожирает все. — Отнюдь. Огонь оставил лишь самое чистое. То самое, что не горит и не может предать— прозвучало в ответ и мир Дэймона вновь заполнило пламя.