Танец под небом цвета крови

      Его взяли у Божьих врат. Связали руки. Изуродовали лицо. Оставили пару ссадин на груди изорвав видавшую виды рубаху в залитые кровью клочья. Затянули удавку на шее.       Закат мерно стекал с залитого заревом неба. Багровел, наливался, кровоточил. В точности как синяк разлитый на острой скуле мальчишки с ошалелыми, затравленными глазами оленя загнанного толпой гончих. — Удрать пытался. — Скучающе тянет Лакрица длинно зевая. — Переметнутся удумал, баранья его башка.       Дэймон качает головой в такт порывистому дыханию сопляка. Тихо прицокивает языком, будто старая нянюшка осерчавшая на воспитанника. — Робб, дурашка, ну как же случилось так? — начинает мягко и ласково, хотя горло разьедает изнутри и неистерпимо тянет блевать от изжованого кислолиста. — Я то думал ты мой верный соратник, а ты предатель? О боги праведные.       Ресницы у Робба длинные, глаза ясные, почти водянистые, блестящие. Они распахнуты широко, глядят не моргая. Прямо как множество лун, тысячи дней назад среди дикой чащи, когда этот мальчишка упоенно глядел на него сквозь всполохи жара костра.       Дэймон берет его подбородок в свои пальцы. Липкость крови ощущается даже сквозь ткань перчатки и чувствует… Ничего. Пустота такая отвратная, как та тишина, что наступает после слишком громко сказанных слов. — Я не могу так больше. — шевелятся тонкие губы, пока с уголка рассеченого рта тихо стекает кровь. — Ты ведёшь войну. Но понятия не имеешь, что война делает с тобой, как она соскребает частицы твоей души. И кто-то должен тебе напоминать, что ты — это ты, а не то, чем ты становишься. Там, среди чащи и леса ты говорил, что идем мы за правое дело, за Вестерос, за справедливость. Раньше я верил тебе, Дэймон. Раньше я верил в тебя. Теперь уже нет. Ты стал чудовищем, или был им всё это время. Не знаю, я…       Удар. Наотмашь. С размаху. Со злостью. С ненавистью. С пропитавшим все жилы ядом. Звук хрустящих костей под костяшками режет уши, будто пила.       Прежний Дэймон умер? Да, но он уже мертв так давно, что это теряет значение. Родился новый, который никак не сможет назвать себя предателем. Его предали раньше, чем он сам начал их предавать. Он так долго держался за призрак света, что теперь отдал путь густой темноте. Она не так слепит глаза, не так будоражит память, не будит сомнения. —Мы вместе построили этот склеп, Но заполню я его один. Кровью и пламенем. — буравит уши свой собственный голос.       Кровь брызнула. Залила дублет, сапоги, гарду и рукоять от меча. Заполнила собой мир на миг помутнив сознания. Дэймон зажмурил веки. Но ясно видел перед собой мальчишку, что покачнулся, а после рухнул ничком в дорожную грязь. Проклятье. Не успел ни помолиться, ни вскрикнуть. Лакрица хмыкнул невесть чему не отводя глаза, а после весело бросил: — Можно бы и почище. Вон как вы себя замарали.       Дэймон заставил его умолкнуть единственным взглядом. Устало оперся на окровавленную гарду меча стянув с рук проклятые перчатки. — Закат наступил. А значит пора. — тихо протянул он провожая диск солнца глазами. — Коня мне, я отправляюсь в Драконье логово.       Лакрица кивнув передавая кому-то дальше. — Зачем нужно было предупреждать эту суку, милорд? — спросил Красный Руфус придержав за уздцы буланного мерина.       «Эта сука моя сестра» — мог бы ответить он, но нет. Она была ей когда-то. Давно. Не вчера. Не сегодня, не час назад, а всё, что случалось с ним раньше этого уже не имеет значения. — Потреплем им нервы. Они знают, что я приду, но не знают, когда — пусть спят с открытыми глазами. А когда сомкнут их — пусть видят во сне горящих людей, горящих лошадей, полыхающие знамена Дорна.       Конюшни у Драконьего логова пустовали дюжины дней. Даже наст из сухого сена истлел, стал хрупким и ломким. Пыль кружилась составив чудные солнечные столбцы от пола до низкой, пологой крыши с дырками-окнами.       Дэймон плакал вместе с буланой клячей, задыхаясь от соли, что заливала глаза, уткнувшись лицом в лошадиную шею, набрав полные горсти шерсти, черной, как самая темная ночь. Там были они одни, никого больше. Он ни за что не хотел, чтобы Братья знали, что он тоже умеет плакать. Что он до сих пор живой и способен видеть, не просто смотреть с безучастно холодным лицом.       Он старался походить на Отца — такого же решительного, не знающего ни сомнений, ни раскаяния. Джейхерис всегда походил на Отца сильнее, но Дэймон старался больше… Забавная штука: свободный человек по своей воле наваливает на себя порой столько, сколько раба не заставишь тащить ни кнутом, ни угрозой смерти.       Что сказал бы ему отец сейчас? Когда он поднимет дракона в небо, когда огонь вырвется из темной, как бездна глотки, когда пламя окутает Рейнис. И убьет.       За чужие грехи время смут чаще карает тех, кто грехов не совершал. Или совершал, но совсем не те, за которые карают.Чего требует война? Она не тела жрёт в первую очередь, а души!       Он жестко вытер полыхающие глаза. Стерел как наваждение и память, и лицо несчастного Робба. Опять одел маску безжалостного палача ступая вверх по ступеням, как по горам взваленных в кучу трупов.       Ему было не больше шести, когда он впервые вошел под высокие своды драконьего логова. Детьми они играли среди украшенных эхом стойл и пустых клетей, что множество лет дышали обнимающим шею холодом. Тогда весь зал казался ему до жути огромным, необъятным, как целый мир. Нынче же он оказался узким, тусклым и пропахшим сыростью с гнилью. Протекала крыша, и на стенах скапливалась поросль зеленого мха, из окна, смотревшего на берег и черноводный залив, на пол падали три ускользающих прочь луча — копья пыльного света.       Фреска королевы Висеньи, что покрывала целую стену, вздулась и покоробилась, покрылась щадящей плесенью, а лица сотни боготворивших ее людей выцвели в мутные кляксы и злые разводы. Подходящий образ к незавидной участи Вестероса, что повяз в мраке смуты на несколько долгих лет.       Боль неизбежна. А страдания мы выбираем сами. Дэймон расправил плечи и незаметно ускорил шаг. Шел ровно и стойко, но, проклятье, чувствовал себя самозванцем. Монархи умерщвляют плоть, чтобы возвыситься духом. А под его кольчугой и дублетом из темной шерсти было тело, которое жаждало жить и горячая, неостывшая напрочь душа. Он хотел гладить волосы женщин, плавать под звёздами в горячих озёрах, нестись верхом на коне по незнакомой дороге, глотая ветер. Он хотел перечеркнуть половину прожитых дней и начать всё с начала. С поцелуя под мраком лестницы, с раскрасневшейся и запыхавшейся Рози дрожащей в его руках. В той жизни он бы вырос бастардом. Без признания, титула, без матери и отца, без строптивой сестрицы и клейма ублюдка выбитого на шее, без шрама под лопаткой, без крови, которой наполнены его сны. — Вхагар! — тихо произнес на ломанном валирийском. — Вхагар!       Из тьмы угла взблеснули два янтаря. Огромных. Полыхающих, жадных. Стая мурашек торопливо пронеслась вдоль хребта заставляя сердце биться быстрее.       Он сделал шаг. Ещё один. Потом два. Пока между ним и зверем с чешуей цвета расплавленной бронзы не осталось меньше жалкого ярда. — Не хватит очей мне, Не хватит мне слёз — Такую обиду Мне милый нанёс. Пусть слёзы струятся Солёным ручьём, Смывая с души моей Память о нём.       Нежно, распевно, послышалось из тьмы мелкой ниши на расстоянии выстрела лука. Знакомо и как-ти предательски близко. Её ненаглядный отнял её честь. Но вёсны проходят, А милого нет.       В подернутой сомнением голове гудел беспокойный рой. Мысли клубились внутри, как стая ползучих гадов, то расползаясь, то сливаясь в единое целое. — Не пугайтесь, ваше величество. Никто не посмеет нас потревожить.       Пальцы до боли сжались на рукояти. Резная гарда до красноты врезалась в кожу. — Кто ты? — сипло выдохнул он медленно оборачиваясь и принимая знакомую стойку. — Забыли? Начало судного дня. Избавление или проклятие. — Звонкий смех колокольчик начал задевать ребра, обнажая кость до бела, словно свежевальщик полосуя усталые мысли. — Ты? — Дэймон замер не в силах произнести этих слов. — Я, — хихикнул девичий голос и тень вынырнула из угла встряхнув копной ярко рыжих волос. — Ты… — словно наваждение тихо прошептал он выплюнув из-за щеки целую горсть кислолиста. Если его и подводят глаза, то память ведь не подводит. — Я. — ответила Рози глядя на него глазами зелеными, будто травы в начале лета. — Я сам тебя… — Сам убил, сам закопал, сам поставил камень на могиле у злого ручья. Ручьи ночами холодны, милорд, не то, что ваши объятья.       Рози шагнула к нему. Нет, не Рози, но та, что имела её лицо, её глаза, её проклятую повадку обезоруживающе улыбаться.       Ближе и ближе. Тише и тише. Она не дышала, её волосы пахли землей. — valar morghulis! — сладко тянет она протягивая ему свою тонкую, бледную руку, касаясь челюсти и лица.       Руки её холодные, будто осколок льда, губы отдают предательской синевой и от вида их внутри проступает злая оскома. — Dracarys! — тихо слетает с губ.       И мир обнимает пламя.