Танец под небом цвета крови

      За пологом шатра скулил озверевший ветер. Тревожно, громко, маняще. Шелестел тысячью голосов. Рейнис стояла, боялась движения, жеста, звука и этого шелеста. Казалось, что ветер тотчас ворвется вовнутрь. Пусть растрепает ей волосы, пройдется поцелуями-злыми укусами по шее, вискам, лицу. Лишь бы не шумел так надсадно и звонко, проходясь своим воем по внутренностям, заставляя неистово колотить сердце и тревожиться сжатый от страха мозг.       Она расплакалась. Она ведь совсем не железная. Не в половину, даже и не на четверть не похожа на свою мать так, как хотелось сейчас. В её жилах огонь дракона — но он не греет, лишь оплавляет стенки сосудов и раскаляет больную плоть. Различия между ней и угольком от костра, что горит вдали — совсем не останется до утра. Оба потухнут, станут золой без жара.       Ветер шепчет ей в уши голосом матери и отца, ветер смеется ласковым смехом Хелейны, и бархатным тоном Джейхейриса. Ночь наполнилась мертвецами. Или шелестом ветра и шуткой дурацкого звука.       Ей бы взвыть, изорвать ногтями полог шатра, вывернуть все сундуки. Только вот легче не станет. Под ногами дрожит земля да так, как уже очень давно не дрожала.       Когда она побывала в родных стенах впервые за множество дней ей казалось, что всё наконец-то встанет на привычные ей места. Но и стены, и лестницы, и ряды украшеных росписью витражей — потускнели. Показались ей вовсе чужими. Впрочем, не только они. Вместо стаек спешащих слуг вокруг шатались угрюмые тени. Звенел лишь западный двор, но бои, что теперь там велись походили лишь на резню, а те, кто их проводил владели умением мясников, а не помазанных рыцарей.       Рейнис помнит, как открылась огромная дверь. Как она вошла сквозь неё собирая броню по ничтожно мелким частицам и заключая её в корсете. Всё напрасно. Её доспех громко треснул свалившись на пол, когда уставший от предзакатного света глаз в полумраке нашарил его.       Знакомого. Своего. Родного. Но напрочь чужого и напрочь пропитанного чадом, отвращением и вином. Должно быть, лишь тогда она по настоящему ужаснулась. А сердце вздрогнуло, будто пальцы порвавшие тетиву. Когда-то у него были светлые, удивительно сиреневые глаза, сейчас же глаза эти казались подернуты дымкой ненависти с темной вуалью.       Что она сказала ему тогда? Рейнис не понимает. Это иссякло из памяти, едва ли ворота громким стуком засовов закрылись за ней как пасть. Помнила только, что губы тихо пошевелились произнося в слух всё то, что произнести не было сил годами. Но до боли резко и четко помнила, что он ответил: слова, интонация, выражение пустых глаз.       «если ты любила, если ты любишь меня. Таргариены поступали вот-так столетия. Приди сюда завтра, а если нет — я подниму в небо Вхагар.»       «Люблю, люблю, люблю» — стучало в ушах звоном колокола. Рейнис любили многие, но из тысячи, сотни тысяч, не сомневаясь и не колеблясь она выбирала его. Бастарда з лукавой улыбкой, что сначала вскрывала, как лезвие, а после останавливала и боль и кровь одним выражением глаз, движением губ.       Люблю. За что? Почему? Зачем? Ответа не находилось. Доказательства тоже. Всё изменилось, но крохотная девочка, что затаилась внутри под слоем гордости, надменности, суеты — умоляла, просила лишь этого.       А что будет после? Наверное, новый день, среди тусклого замка и мрачных стен, что стоят среди кольца осады. Будет трон, который не станет принадлежать ей. Будет Дэймон, но не такой, как раньше.       Рейнис плачет. Не плакала много дней, а сейчас ручейки, что стекают с глаз по особенному горячие. Нет, это не она давится горечью, болью и сжатым криком. Это девочка Рей, что привыкла получать желаемое и не замечать злой действительности.       Полог шатра распахнулся, но в него скользнул не злой ветер. Всего лишь поджарый мужчина с золотым солнцем Дорна вышитом на плаще. — Ваше высочество — ехидно бросает ей, пока она судорожно пытается хоть на немного опомниться. — План штурма замка готов. Милорды искренне просят, чтобы вы снизошли хотя-бы взглянуть на него.       Рейнис не смотрит. — С закатом город умоет пламя и кровь.       Он смеется. Хитрой, кошачьей улыбкой, глаза цвета темных агатов не отрываются от неё. Рейнис помнит, он должен погибнуть у штурма городских врат. И эти глаза закроются, улыбка сгладится, кожа медленно потускнеет. — Именно это сказал вам этот бастард?       Его походка мягкая и пружинистая, будто у дикой кошки. Короткая усталость залегла на лбу и висках, затерялась в двухдневной щетине. — У него есть дракон. Не забывайте об этом. — Дракон когда-то был и у королевы Рейнис Таргариен. Мераксес. Красивое имя, но не такое сильное, чтобы отбить арбалетный болт, что застрял в глазу. — Он небрежно возложил на стол стопку угрюмых свитков, оперся на темный сундук, молча поглаживая резьбу, а после заговорил, ненавязчиво, мягко, тихо. — Потрясающе. Сколько пытался заглянуть ему в глаза вчерашним вечером, а впечатление такое, что смотрит он глубоко сквозь тебя.       Она отмахнулась осторожно смахнув слезу краем мизинного пальца. — Такой взгляд бывает у тех, кто неупустит возможнось позабавиться кислолистом.       Кайл Мартелл посмотрел на неё исподлобья, словно замечая то, что не может она сама. Шутливо выгнул темные брови, но в глазах смеха не было, там была суета. Бег беспокойных мыслей, что не знают как можно остановиться. — Такой взгляд бывает у ещё одной категории людей. — спокойно обьясняет ей, будто учитель проспавшей урок ученице. — Гораздо менее многочисленной. У убийц, моя милая. Этот мальчик пошёл ещё дальше. Он может с лёгкостью убивать, глядя прямо в глаза своей жертве и при этом дружески улыбаясь.       На миг Рейнис кажется, что он знает. Стоял с ней у подножья трона, видел Дэймона, слышал слова. Нет же, быть этого не может. Почему же сейчас он, сбросив личину едкого змея, говорит с ней так, будто жало подрезано, а клыки не так уж остры. — Вы его идеализируете, мой принц. — она пытается улыбнуться, улыбкой многое можно было прикрыть. — Он просто бастард. А глаза у него пустые, в них нет ничего.       Кайл хмыкает. Поигрывает медальоном с дорнийским солнцем зажатым в пальцах. — В них есть ненависть, Рейнис. Ненависть затравленного пса, а такие звери способны на многое, можешь уж мне поверить.       Она осторожно делает к нему шаг, перехватывает цепочку, лишь бы солнце из золота остановилось, замерло в его пальцах. — Кто поверит дорнийцу. — шепчет старую поговорку, будто заклятье. — тот настоящий дурак.       Кайл хохочет. Схватив ладонью оба её запястья, держит крепко, хотя Рейнис не вырывается. — Ты пожнешь, я посею. — выдыхает жарко и прямо на ухо — Наш черный урожай един. Ты станешь покойницей рядом с этим бастардом. Или будешь править королевством рядом со мной.       Рейнис вдруг становится зябко. Мурашки на спине всё не успокоятся. Упрямо бегут и бегут. — Это будет нелепый танец. — в груди замирает вздох. — Танец под небом из крови, только вот, что с того? Мы оба получим то, что нам надо.       Ветер снаружи ревел диким зверем. Пламя жаровни слабо тлело внутри шатра. В полумраке, черном, вязком, будто вода Черноводной было душно и жарко, как в котле преисподней.       Они стояли напротив. Девочка, которая упрямо желала повзрослеть раньше срока. И мужчина, для которого и жизнь и смерть были не больше чем злая игра.       Рейнис вздохнула освобождая из хватки запястья. — Нет уж, — шепнул ей на ухо Кайл — вот теперь уж не сомневайся. В сомнении — страх, а в страхе — смерть. А в игре ты либо королева, либо бастардова пешка.       Она не поняла, как вскинула руку вверх, не поняла, как шатер заглушил звук удара. Застыла, будто зверушка в растекшейся после этого тишине ошалело глядя на след на его щеке. Проклиная саму себя. Что же она наделала, как же она оплошала.       Кайл покинул шатер, за окном брезжил край от нового дня. А Рейнис стояла, как раньше, будто в дурацком омуте.       Ларец на столе из темного дерева одиноко и мрачно глядел приоткрытой бездной, а драконье яйцо, что лежало внутри него беззвучно пустило первую трещину.