Танец под небом цвета крови

      Мечты умирают больно. Больней, чем открытые раны, но хотя бы меньше кровоточат. Хруст-хруст-хруст — шуршат в голове и душе медленно рассыпаясь на части. Стучат в сжатых висках, будто колокола. Ему не по силам унять их, а порой они заглушают весь мир, растекаются вдоль длинных улиц к краям черты города, а после и к краю света. Дэймон больше не может кого-то в чем-нибудь заверять. Особенно если себе самому так не хватает веры.       Горизонт усеяли тысячи конных. Дэймон глядел на них, будто умалишенный не смея отвести глаз, а быть может всего лишь на темный штандарт, что реял над ними золотой парчой вышитого дракона.       Небо искрилось солнцем и предательской синевой. Люди внизу копошились межу домами. Он бессильно прикрыл глаза. Воздух пах непривычно и тошнотворно сладко, в пору бы задохнуться и свалиться на кладку из камня, но он лишь по старой привычке сжимает навершие искореженого временами меча.       Вон, у самого края левого фланга едва различимая, полузаметная тень. Она ли это? Не разглядеть, а быть может это скорее всего и к лучшему. Что он желает увидеть в ней? Призрак былой теплоты, призрак от прежней Рейнис? Нет, скорее собственное отражение, что кануло в лету дней. Того мальчишку, который смеялся громко и спешил прожить жизнь лучше всех. — Не хочу давить на тебя, парень, — сказал Красный Руфус, подкрутив густые усы. — но нужно что-то делать. Мы не можем торчать здесь и пялиться по сторонам с раскрытыми ртами, так мы только привлечем к себе внимание и уж точно схлопочем стрелу. Нужно двигаться, нужно что-то предпринимать. Удирать, пока мы ещё не обрезаны окружением, иначе горожане не ровен час откроют ворота прямо перед врагами. Твоя королевская милость нравилась им по началу, сейчас же они хотят жить, как прежде и жрать. Никому не любо сидеть в осаде.       Дэймон сжимает пальцы до хруста, кажется кости крошатся, и усеивают собой парапет. Он разбит, и даже если хотел бы — не вспомнит, как лучезарно умел улыбаться, сейчас не получится хотя бы чуть-чуть притвориться, чтобы заразить поддельной увереностью их всех. Проклятье, а раньше ведь получалось...       Стена пик и высоких копей медленно сбавляет свой темп. Она среди них? Верно, среди них же. Её отрешенный нрав не позволил бы ей отступить. Когда-то они играли гоняясь по саду вместе, сейчас она возомнила себя королевой, а он назвал себя королем. Им было бы тесно в одном мире, в одном континенте, в большом зале, где возвышается трон. Ему тошно. Больше от себя, чем от воспоминаний. Ведь раньше они были братом и сестрой, а сейчас? Он бы всадил ей в сердце заточеный нож, а она наградила его чашей отравленной ядом.       Нет, она всегда считала тебя бастардом — упрямо шипит за ухом желчный змей заставляя тело, неосознанно сжимать пальцы на мече, на гарде, на рукояти. Ведь если Дэймон сбежит сейчас поджав под себя ободраный хвост — ему ничего не останется. Всё было напрасно и это, пожалуй, горчит сильнее всего.       Королевская гавань под толщей крепостных стен — стоит раскаленной и злачной жаровней. Здесь мечтать невозможно. Здесь надо просто терпеть, закутавшись в плащ, чтобы вонь не впиталась в кожу, не стала частью тебя.       Он пытался тянуть проклятое время. И это помогает, но только до того дня, когда понимаешь — времени больше нет, а внсь песок тихо проскользнул сквозь сжатые пальцы. — Пошли к ним гонца, старина. — тихо бросает он облизнув пересохшие губы. — Если они столь сильно хотят, то пусть прибудут ко мне. Моя сестрица, но не тот, дорнийский ублюдок. Скажи, что я приму её в тронном зале дворца за час до захода солнца. Если войдет в эти стены одна. Он спустился вниз почти искрившись от боли, что поцеловала ему лопатку, и прошлась языком по шее. Старые шрамы ноют похлеще новых, а скоро к ним прибавится целый десяток других. Поседевший и дряхлый конюх при виде его скривился, будто от черной проказы или гремучей змеи, а когда-то трепал его за ухом, называл неплохим мальцом и учил обращаться с луком и лошадьми. Кухарка в выцветшем от течения лет наряде отвела взгляд своих лягушачих глаз куда-то, не то во двор, не то в крепостную стену. Кто-то неприменно бросит проклятье в спину, вот только напрасно, его давно не способны задеть слова.       Солнце медленно уплывало за край кровавого неба, когда он устало свалился на твердый трон не скривившись, когда одно из проклятых лезвий тихо вгрызлось в плоть, срезав краешек кожи. Кровь засочилась. Тяжелые алые капли устало ложились на пол. Кап. Кап. Кап. Будто тризна по мертвецу укрытому алым саваном.       Дэймон устало потер виски, поправил обручь из меди — его корону, без золота и самоцветов. Измерял глазами длинный солнечный луч, что скользил по холодному полу резкой, багряной трещиной. Когда-то здесь было так громко, что витражные окна дрожали от скопища голосов, когда-то здесь звонко смеялись ярким, легким, как колокольчик смехом. Всё прошло. Неизменно кануло в лету, как и дни, когда Дэймон являлся зеленым юнцом. С того времени прошел год? или всё же целая вечность.       Он сипло вздохнул наспех стерев проступившую кровь. Этот железный, громадный зверь не первый, кто пытается его резать. Тоже желает ему скорой смерти, только вот что с того. У Дэймона ведь есть то, что навсегда потеряно в этом мире. Дракон. А вместе с тем и сила, которой Вестерос уже никогда не увидит.       Дверь открылась с тяжелым, натужным скрипом и он тихо откинулся на прохладную спинку трона из выплавленных мечей. Следил глазами, будто хищный кот из-под стога сена, на беспечную мышку, что вошла внутрь не удосужившись сбросить тяжелый плащ с хрупких плеч.       Внутри чему-то стоило оборваться, вздрогнуть и тяжело заскулить. Нет, не вздрогнуло. Он глядел на неё, как на одну из соломенных кукол на тренировочном дворе. Он глядел на неё не так, как мог бы когда-то, раньше. Пока Дэймон не стал черствым, как краюха ржаного хлеба, пока Рейнис не стала тошнотворно похожей на собственную мать. Кажется, когда-то они клялись всему миру в обратном глядя как солнце тает в тьме черноводной. И улыбались, как могут лишь дети, глядя на алый закат. — Как я выгляжу? — спокойно цедит ей он глядя в её темные, почти агатовые глаза под последним всполохом солнца. — Как коварный и лживый убийца. — сладкой трелью выдыхает в ответ она освободив из-под тени плаща водопад серебреных локонов. Маленьких, юрких змеек, что струились вдоль плеч и хребта.       Не изменилась. Осталась такой, как была, хотя черты лица неумолимо, коварно ожесточились. Стали резче, чуть похожими на отца, хотя в каждом движении скользила тень королевы Эллин. — Я хотел предупредить тебя. — Дэймон вновь опускает пальцы на рукоять, почти неосознанно, в последнее время так легче. — Ты проиграешь. Огонь дракона не знает жалости, сочувствия или страха. Достойная смерть — это все, что я могу дать.       Второй раз. Второй раз Дэймон поступает с ней слишком мягко. Впервые это случилось там, в чащи леса, под тенью ветвей и под запахом от дождя. Тогда он позволил ей уйти, дал шанс смириться и просто исчезнуть. Раствориться в огромном мире. Но нет, она не смогла. Ровно так же, как и он когда-то. Дни прошли. Утекли оставляя отметины и зарубки кривыми швами.       И вот, она перед ним опять. Такая хрупкая, тонкая, беззащитная, предавшая сотню раз. Если отдать приказ — в её грудь полетит стрела скрытого на балконе арбалетчика, в этом случае Королевскую Гавань возьмут к началу утра, а он до конца своих дней будет видеть в кошмарных снах её лукавую, издевательскую ухмылку на алых, почему-то дрожащих губах. — Странно, но мы с принцем Кайлом решили предложить тебе то же. — будто шелестом ветра проносится сквозь весь зал. — Сдайся и мы позволим тебе отправиться в Эссос. Сдайся, иначе крови не избежать.       Дэймон насмешливо хмыкает. Поднимается с трона и медленно спускается ровно к подножью. Вниз. Каждый шаг навстречу — её шанс отступления, а она почему-то упрямо стоит. Как в детстве, маленькая чертовка без тени смущения. — Если бы ты была в моей голове, — он подходит так близко, что видит родинку на её тонкой, изящной шее, близко настолько, что ощушает запах её волос. — то знаешь, что я видел? Страдания. Каждый момент в пространстве и времени горит. Это должно прекратиться. И я остановлю это.       Она дерзко поднимает глаза к нему. С страшной уверенностью оправляет складку его дублета. — Я знала, что ты не останешься в тот день, когда умер отец. — шепчет Рейнис, пока глаза наполняются влажным блеском. — Я желала тебе страданий. Я любила тебя, Дэймон, но любовь прошла. Исчезла вместе с ускользнувшими днями.       Он слегка поднял бровь, но скрыл тень быстрого удивления, что вогналось под сердце, как кол. Рейнис? Любила? Она могла любить кого угодно, но никогда не его. Проклятая лгунья, такая же, как и в детстве. Надеется, что старая уловка в точности подобьет под ним пол. Все надежды напрасны. Игра веселее, когда мышь задорится с кошкой. Но от этого вовсе не легче. — Так верни всё назад, Рейнис. Усмири проклятую гордость. Отринь своего дорнийского мужа и приди ко мне. Нас обвенчает септон и мы никогда не окажемся порознь. Дракон создан лишь для дракона, помнишь? Зачем тебе слизь дорнийской змеи?       Ложь. Ложь. Ложь. Пол, стены, ставни пропитаны жидкой ложью. Она глядит на него, а в её сиренево-темных глазах плещется море печали. Будто они стоят посреди летнего сада, он смеется, а ей по-прежнему пять. — Рано или поздно, я увижу тебя на поле боя и без сомнений отдам приказ убьить тотчас. — её голос подрагивает, дрожат веки, на ресницах блестит слеза.       Он небрежно склонил голову на бок рассматривая её будто фарфоровую статуэтку на тумбочке. Ему ничего не стоит задеть её и… разбить. Глядеть, как она разлетится на тысячи мелких осколков. В конце-то концов именно так он и поступил со всеми, кем дорожил, даже… даже с миленькой, рыжеволосой Рози. Ладонь почти позабыла липкость от её крови стекающей по груди.       Когда-то он хотел походить на отца. Нет, не на собственного отца, который сгинул в водах Божьего ока. На её отца, который умел внушать страх единственным словом. Дэймон же стал тем, кем стал, благодаря тому, что никогда никому ничего не прощал. Чудовищем стал. Чудовищем. И временами ему хотелось, чтобы Эймонд Таргариен видел, что случилось с юнцом, которого он воспитал.       Дэймон прижал её к своей груди, пока чертог таял, терялся в сумерках и наступающем мраке. Почти по привычке коротко поцеловал в макушку сухими, истрескаными губами промочеными вином и вкусом кислолиста. — Кем ты был до войны? — тихо шепчет она прижавшись к плечу и сьежившись, как зверёк, заплутавший и беззащитный.       Он удивленно приподнял бровь. — А ты?       Лицо Рейнис подернулось тенью. — Я не помню.       Дэймон тоже солгал: — Как и я.       Нет, он помнил наизусть свое проклятое, бастардово имя. — Это единственное решение, Рейнис, — тихий шепот его осипшего голоса теряется в серебре её локонов — если ты любила, если ты любишь меня. Таргариены поступали вот-так столетия. Приди сюда завтра, а если нет — я подниму в небо Вхагар.