Танец под небом цвета крови

      Пожарище заката угасло, взяло и стухло, истлело присыпанное белым пеплом зажигающихся по небу звёзд.       Дэймон жмется к стене оружейной, ошалело прижимая к груди подобие от меча. Деревяную палку — сборище заноз и проклятых, кривых заусенец. — Вы всегда выбирали, как и били, без промаха, Ваша милость. — голос Кристона Коля сюда долетает волной, но Дэймон слышит, напрягает всё тело и даже кончики горящих ушей. А сердце… сердце невообразимо, почти ошалело стучит неровными, порывистыми рывками. — Это лишь значит, что никто не будет готов, когда я ошибусь. — Удивительно сверкнули глаза у отца, всегда разные. Иногда такие глубокие, что с непривычки можно в них утонуть, а порой разбиваешься о этот взгляд, как грязь о каменную кладку. —А единственное, что безпроигрышно губит королевство — число наследников при недостатке в тронах. Их четверо, Кристон. Джейхейра, что мягче весеннего ветерка, и Рейнис, которая вобрала в себя всё, чтобы искры вспыхнули окутав весь мир в пожаре. Джейхейрис, который был рожден чтобы править, но на деле мается лишь охотами, и гончими. Его отец в своё время сильнее ценил шлюх с вином. Эйгон… он книжник, серый мотыль возле запылившихся стеллажей. Я бы отдал его в мейстеры, но…       Дэймон ощущает, как тело сжимается в маленький, жилистый комок, когда шаги становятся громче и неумолимо к нему приближаются. — Если что-то случиться, вам понадобиться найти наследнику замену. — И я этим не побрезгую.       Они медленно двинулись в сторону тронного зала. Там этим вечером, должно бы, случится совет. Дэймон медленно выдыхает. Выползает из укрытия растирая затекшие напрочь лодыжки и онемевшую кисть. — Но а как же тот дерзкий парнишка? — ставит вопрос ребром тень сира Кристона и воздух в груди кончается, а вокруг застывает мир. — Не верю, что вы его не учли. — Глупый мальчик, рожденный без имени, титула, который не может найти себе места в мире. — сухо бросает в ответ отец. — Он усерднее всех тренируеться, не знает, что значит — сдаваться и добровольно опустить меч. Мальчик боец — это заметит и слепой. Ему предназначено быть воином, но нам нужен щит. А этому нельзя научить, как уж тут не пытайся.       Как жестоко, когда в один миг разбивается мир и мечты, а ледяной звон их осколков врезается в тело и уши…       Зеркала — насмешники. Любители злых отражений с размытыми силуэтами, кривыми чертами лица и искаженными среди тусклого света гранями. Дэймон помнит… Он, несчетное число раз смотревший в глаза забитого мальчугана напротив, бесконечно шепча: «хочу быть как отец. Он — не чудовище, всего лишь отлитый из твердой стали»… встречает напротив взгляд человека, намного больше похожего на отца, чем он когда-либо желал. И, словно этого мало, он— владелец короны из бронзы и серебра обвившей голову, будто стальными тисками.       Он получил себе всё, о чём когда-либо желал.       Но все его победы пахли смертью и поражением. Побеждая, он побеждал лишь часть себя, внутри оставаясь прежним. Мальчишкой без имени, титула и места в этом кишащем, неутихающем мире.       Он рано понял, что его не любят. Отличают от Эйгона и Джейхейриса, чаще других наказывают, приписывают чужие проступки и находят местечко в прохладном, глухом углу. Он и правда не понимал почему, но не удивлялся. Он никогда ничему не удивлялся. Может потому, что никогда и не ожидал. А после он боролся с застенчивостью — грубыми шутками, с нелюбовью к дракам — тем, что первым в них и влезал. Но всё это — забитое, загнанное глубоко внутрь — жило в нем и дышало его воздухом. Застенчив и груб, тих и чересчур шумен, легче скрывать свои достижения и являть всему миру свои недостатки, открыто и напоказ. Иногда он прятался под одеяло и начинал молиться: «Боги, не позвольте мне проиграть!» — и рисковал, бросаясь на заведомо сильного в схватке.       Дэймон осушил чашу с вином до дна.       Опять забыл, что отсек от себя всё прошлое, словно ударом меча. Если бы даже ему удалось вернуть время вспять, оставить всё, что было, как прежде, на месте разреза навсегда остался бы кровоточащий шрам. Шрам мальчишки без имени, титула и места в мире, в котором его не признают.       Припоминать было нелегко. Правда, он смутно помнил, что пил он именно для того, чтобы забыть. И допился до такой степени, что не помнил, что же ему всё-таки нужно забыть. В конце концов он принялся пить, чтобы забыть о том, сколько он пьёт.       Сквозняк влетел сквозь окно, бесцеремонно разметал письмена со стола, уничтожил тщательно выложенную стопку. Всякий раз, когда дует проклятый ветер, разметывает больше надежд, чем туч на грузных небесах. — Дурные вести. — Громыхнул Лакрица войдя без стука, распахнув резную дверь носком грязного сапога.       Дэймон привык, единственное, что сейчас звучало в этих стенах — дурные вести. Первой, должно бы, стало то, что Эйгон удрал. Ускользнул из-под рук, как помойная крыса. Они перерыли весь замок, перетрясли перепуганых слуг, но единственное, что всплыло — последней в его покои вошла высокая женщина, а после исчезла, быть может провалилась с ним в преисподнюю. Дэймон велел выворачивать все подвалы и кладовые. Искать. Искать. Искать. Не нашли. Он будто бы растворился, просочился сквозь кладку и камни. А после дурных вестей случился целый мешок, они сыпались на голову, как капли холодного града. Поначалу Дэймон крушил и злился, метался, грозился, почём за зря. Каждый раз, когда казалось, что не бывает хуже трясины, нога погружалась всё глубже ко дну, которому не было конца. — Что в этот раз? — устало выдыхает оперевшись на стол. Пойло ударило в голову колким жаром. — Старк идёт на столицу. — пожимает плечами Лакрица сверкая улыбкой на желтоватых зубах.       Дэймон кивает на точки среди залива видневшиеся вдали. — Будто мало казалось того, что Веларионы покинули Дрифтмарк на своих боевых корытах.       Лакрица щерится, падает в мягкое кресло, по хозяйски сжимает подлокотники из серебра. — Не лги, что не знал, как это случиться. Ваше величество, вскоре вам крышка. — радушно смеется в густую бороду, черную, будто смола. — Пора убираться. За две луны твоего царствования мы награбили столько, что где-то за морем можем отстроить четыре дворца. Собирайся, если хочешь, можешь и коронку с собой захватить. Наше дело сделано, братец, а с железным стулом пусть разбираются сами. Мы найдём себе новое место.       Дэймон криво улыбнулся ему в ответ. Место? А где его место? Его не было, нет, его не будет даже с течением дней и времени. Как у того мальчика прижавшегося в тени к стене западного двора и напрасно чего-то там выжидающего. Иногда его место приходило к нему во сны. Погано, что даже эти сны ему больше не снились. — Я останусь. — Горло скребут слова. — В казне ещё найдется золотишко, а среди нас найдется много жадных ребят. Время есть. Я подожду, а после нагоню вас.       Лакрица кивает, закинув ноги на табуретку. — Ну, как знаешь. Но не промедли, дружок, иначе придется сразиться, а смерть выйдет жалкая, но о тебе сложат песню.       Дэймон хмыкает подливая себе вина. — Печальную?       Верзила в кресле не заморачиваясь опрокидывает штоф, а дорнийское красное струится прямо в открытую глотку. — Они самые лучшие.       Что толку с песен? Если он уже потратил все вчера, а в запасе не осталось ни единого завтра. Он скучал… Скучал по тем временам, когда был таким маленьким, что не боялся смерти. Этот мир потихоньку убивает каждого, отрывает кусок за куском, пережевывает и никак не подавиться.       Дэймон выходит из-под сводов сумрачной горницы. Арочные окна вдоль коридора, как скопище зияющих насквозь ран вдоль мертвого тела. Сквозь них струится алый рассветный свет и влажный туман. Вон там он с Рейнис играл в салки, а после в прятки, вот здесь ему впервые вручили меч, в том темном переходе под самой громадной лестницей он целовал Рози, задыхался от запаха сладкого дыма пропитавшего мягкие локоны, рыжие, словно медь. За углом он до хрипа смеялся в тринадцать, в каморке он до хрипа рыдал в свои шесть. Каждый камень, каждая трещинка и пылинка кажется частью его, нитью клубка, который не хочет рваться. Как он об этом может забыть?       Уйти отсюда.       Но как же он хочет остаться.