Танец под небом цвета крови

      Сумерки — трещина между мирами… В них трудно разглядеть, распознать ту до ужаса тонкую грань, где серое становится черным, где тьма переходит в ту самую непроглядную, будто плотная занавесь, ночь.       Рейнис кутается в волчьи шкуры и пуховую перину, но не ощущает желаемого тепла. Быть может всё потому, что она согрешила? Голос старой, обрюзгшей септы стоял звоном в её ушах. Но жизнь — всего лишь огромная паутина, и, если до нее дотронуться, даже слегка, в любом месте, колебания разнесутся по каждой части витого узора, до самого края, и сонный паук почувствует дрожь, проснется и кинется, а после укусит и впустит свой черный яд. Всё равно. Если понадобится — она изорвёт в клочья, и мир, и липкую паутину, а быть может даже себя.       Он перекатился на постели, навис над ней, убрал растрепанный, темный, будто чернила локон. Рейнис не отшатнулась, но улыбнулась в ответ едва ли краешком рта. Если хочешь задурить голову другому, твоя должна быть совершенно ясной. Иначе неизвестно, кто кого задурит, ничто не должно заглушать голос разума, даже сердце, что ошалело гремит в висках.       Улыбку нельзя поймать, зажать в ладонях, запомнить… Они ускользают, их можно только угадывать. Ему её ни за что не разгадать.       Они сидят и молчат, а тишина вокруг липнет, сгущается душным облаком. — Я не могу нарушить клятву! Не могу! — Кого он хотел в этом убедить? Её? Себя? Их обоих сидящих у пышущего огнём очага? — Я и не прошу… — отвечает она сильнее кутаясь, только бы не дрожать. — Мне почему-то совсем не плевать, что будет с нами сегодня и что станет со всем миром завтра. Ты не та, кем кажешься, прошу тебя, просто забудь обо всём. —Ничего ты не знаешь, Рикон… — Всё будет хорошо.       «Всё будет хорошо».       Он протягивает себя на раскрытой ладони — всего целиком — и вручает ей, а голую душу не отбросишь так просто прочь, сделав вид что не понял, что тебе и зачем это дали. Эти слова на самом деле ничего не значат, это просто звуки в черной безвоздушной пустоте, жалкие попытки ухватиться хоть за что-нибудь, когда летишь в пропасть.       Она безучастно кивает набросив на плечи шаль. И тихо его оставляет. Если остаться — куча неугомонных слуг что-то заметят, о чем-то прознают.       В дверном проеме Рейнис бросает взгляд через плечо. В нём должно быть тепло, так ведь глядят на мужчину влюбленные дамы? Она не знала. Умела любить в других людях только себя. Свои надежды и свои мечтания. Но стоит этим надеждам не сбыться, выбрасывать эту любовь, как ненужную скорлупу. Это так просто, как ненавидишь в других себя. Низость своей души и убогость совести.       Она закрывает дверь за за спиной своих комнат. Прижимается к ней неровно и часто дыша. Как в детстве, когда затеяла что-то плохое, но восторг от идеи пробирает всю душу до тла. — Ты спала с ним? — удар в сплетение ребер. Подсечка поджилок. Выпущенная в сердце стрела. — Я… — Она задыхается воздухом не в силах найти ответа, а женщина перед ней прямая, как острие клинка. — Я искала служанку, чтобы подбросила дров в очаг. Знатно похолодало. Сарра Сноу морщит брови, словно увидев мерзкого слизняка. Но остается спокойной, как маска из воска. Молча и по-хозяйски указывает на кресло подле себя.       Рейнис страшно. Кажется, если проделать шаг, оторваться от косяка двери на проклятое мгновение — свалится на пол кучей рыдающего тряпья. Но слезы сушат глаза, душу же выжигают.       «Спину ровнее, а лицо безучастней — это твердила матушка перед пиром, когда она впервые одела корсаж — Легко быть приятными с теми, кто тебе безразличен.» — Он не возьмет тебя в жены. Будь уверена, ни за что. Никогда. — Женщина в черном смеется ей прямо в лицо, серые глаза отражают пламя огня и искры в них будто пожары — Он не оденет свой плащ на твои плечи, не станет рядом в Богороще, не произнесет клятвенные слова.       Наплевать. Наплевать на сожаления. Наплевать, что она не любит его. Это не имеет значения. Ей нужно, ей необходимо добыть его титул, его войско, его верность и преданность, да будут прокляты все клятвы, все боги и все слова. — Миледи, вы в чём то меня обвиняете? Но я всего лишь искала служанку, это чистая правда, ведь я…       Её бесцеремонно и жестко прервали, не позволив вывалить и половины заготовленных наспех фраз. — Правду? Ею никого не соблазнишь, девочка. И трон одной правдой себе не вернешь, и переворота не совершишь.Ты знаешь это, поэтому носишь с собой мешок с ложью. Этим вечером ты была у него в покоях. Незачем отрицать.       Воцарилось молчание, и оно было громче слов. Звонкое, будто бьющие разом колокола.       Рейнис медленно села в щедро предложенное ей кресло, оно стало спасеньем от внезапной волны осознания насквозь пронзившего мозг. Эта женщина вселяет ей только страх, эта женщина всё о ней знает. Её обожгло обидой. Жить, выживать в этом мире, искать себе место среди Игры, делать то, что необходимо, и не сойти с ума от взвалившейся на неё тяжести оказалось совсем нелегко. — Боитесь, что я стану хозяйкой Винтерфелла? — выдохнула она добавив в осипший шепот порцию горькой желчи.       Но Сара Сноу лишь тихо качает посеребренной инеем лет головой. — Нет, ведь тебе ею не стать. Он женится на северянке. И станет счастлив с ней, не с тобой, ведь невозможно стать счастливым с той, которая готова тянуть до дна всех, лишь бы вытащить себя с бездны наружу.– Её тонкие пальцы медленно поглаживают узоры на крышке увесистого сундучка, почти бережно, почти трепетно— Будь ты иной, я бы позволила тебе остаться. Быть ему утешением, ведь поверь, он нуждается в нём. Будь ты иной и я бы поверила, что ты сможешь склонить голову и смириться, забыть обо всём, покориться перед Зимой. Но ты не такая, я вижу тебя насквозь, Рейнис… Рейнис Таргариен.       Собственное бессилие пожирало, как стая голодных собак. Скоро останутся одни белесые кости. — Ничего вы не знаете… — шипит загнаной кошкой Рейнис вжав костяшки ослабших пальцев в показавшийся камнем стол.       Сара Сноу скользнула в последний раз по искусно выделанной резьбе сундучка, крепко сцепила пальцы перед собой разглядывая Рейнис, как грязь внезапно попавшую ей под ноготь. — Когда-то я тоже была молода, молода, хороша собой и чудовищно, почти непристойно наивна, как тот ягненок. Если не хуже того. Мне было не больше, чем исполнилось в этом году тебе и я… я поверила крыльям дракона, поверила всаднику, ведь он, будто принц из сказок. Высок, поджар, темноволос и слишком добр, чересчур добр к глупой девочке Сноу — лордовому бастарду. Он обещал ей многое, а эта, проклятье, дуреха так отчаянно ему верила, что не могла отличить дня от ночи, а ночи от дня. Но драконы ставят Пламя и Кровь выше сочувствия и увлечения, выше привязанности, а быть может даже любви. Огонь не дает, он только берет и берет. Он забрал у той девочки всё, а оставил… что-то всё же оставил, но для этой девочки это значило ровно ничто. Для тебя же…       Она распахнула крышку. На Рейнис взглянула слепящая бирюза. Чешуя при мягком отблеске света казалась синее моря, глубже небесной голубизны. — Драконье яйцо? — прошелестела она неосознано потянувшись к чешуйчатому узору, холодному, будто осколок льда.       Женщина напротив кивнула ей, но больше не улыбнулась. В её серых глазах стояла древняя, будто весь настоящий мир, горечь и злая тоска. — Оно твоё. Возьми его, сундук с золотом и пару верных людей, которым я заплачу. И убирайся прочь, за тысячи миль, за реки, моря, и горы. Или останься… стань ему не женой, а подстилкой, любовницей, погуби его… ведь под твоими ступнями горит земля, а судьбы людей превращаются в пепел с гарью. Решайся, к рассвету считанные часы. Да или нет, деточка, да или нет…       Она помнила те чудные времена, когда простое «да» или «нет» могло изменить её крошечный мирок сделаный из хрупкого хлусталя. Но всё это осталось там, в тех днях, когда Рейнис хохотала танцуя в высоких чертогах и залах.       Ждать — мучительно. Забывать — больно. Но худшее из страданий — знать свой ответ за тысячи лет заранее и умолкнуть, потому что язык онемел и утратили звук слова.