Танец под небом цвета крови

      Нет ничего глупее смерти в семнадцать лет из-за дурацких стремлений тех, кого ты вовсе не понимаешь. И Робб тоже не понимал, с затуманенными глазами одевал кострубатый шлем, цеплял на сутулые плечи продырявленную кольчугу. Глупо умирать ни за что в семнадцать, но Роббу пока даже шестнадцати нет.       До сих пор жизнь несла его как сухую щепку в половодье: вымело из деревни, протащило трактом, прибило к лесу и чаще… Все шло больше-меньше само собой, он не выбирал своей судьбы, а вот сейчас впервые в жизни настало время это делать. Он. он был никто, ничто, мальчишка с обветшалой, хлипенькой деревеньки, его отца подстрелили в лесах лорда Талли, когда Роббу минуло шесть, матушка захворала и умерла ровно через неделю, старшего братца сослали на Стену за кражу чужого зерна. А Робб слонялся, как собачонка, которую все норовят огреть носком сапога и отогнать чем сильнее и чем подальше. Старый Олаф взял его к себе год назад, гораздо раньше, чем король Эйгон взошел на трон, а в лесах вдоль большого тракта забурлило и закипело, будто море в ненастье. Роббу с ними ведь действительно казалось так хорошо, потому, что он тоже хотел быть бойцом, научиться стать воином. Его приняли. И не спросили, высокого ли Робб рода, и кем был прежде, и они с ним ломали один хлеб, и седобородые воины учили сражению на топорах и мечах, потому что Робб совсем ничего не умел! Его судьбой было — стать пахарем, как отец, а ночами ставить в лесах злые снасти. Проклятье судьбе, Робб плюнул ей прямо в лицо и стал воином, нет… головорезом с чащи.       У самих ворот дорогу развезло в хлюпающее болото и отвратно вязкую грязь. Навалены кучи мусора — затоптанное тряпье, порваная холстина, сломанная утварь. Имущество простонародья, пытавшегося набиться в замок в поисках безопасного уголка. Как бы ни было — попытки плачевны. Внутрь их не пустили. Когда крылья расправляет сама Война, безопасных уголков не бывает нигде на свете. — Не страшись, дружище. — Гарет продернул шест, который нес, чуточку выше. К концу жердины прикреплена белесая простыня– С нами белое знамя, оно охранит нас от стрел. — лет сто назад может и было белое– ответил Робб, косясь на шевеление мрачных теней в бойницах и крепостных стенах, — но как-то оно узковато, чтобы укрыть хоть башку от острого наконечника. — Оно для того и предназначено, — зашипел через плечо Дэймон чуть заметно ослабив пряжку собственного плаща, — останавливать стрелы до того, как её в воздух выпустят. Теперь заглохни и шагай ровно, главное без суеты. — Стоять на месте! — прозвучал резкий окрик, и отряд переговорщиков, громыхнув оружием, замер. — В вас целят три дюжины стрел!       Дэймон застыл и спокойно выпятил грудь, будто предлагал удобное ложе для вогнавшегося в неё наконечника, однако Робб всё же успел подметить, как крепко его рука сдавила рукоять собственного клинка. — Уберите оружие! — Голос не вышел бы ровнее и тверже, будь это он на стене за множество футов выше. — Мы пришли сюда ради мира. — У вас стали на целый взвод! — Если нас вынудят, мы не побрезгуем пустить её в ход. Ваши стены окружены. Они ждут лишь моего слова. О том, что вы согласны на наши условия и примите от нас мир. Или о том, что не согласны, и примете то, на что заслужили.       Когда голос вновь донесся со стен, всякий вызов из него улетучился. — Я избран говорить от имени стражи замка.– Ты ли это, Дэймон? Мелкий же ты подлец. — Да, это я, Рональд — он усмехнулся рыцарю улыбкой шакала, кривой, хищноватой — Когда-то ты не впустил в меня в замок и сохранил мне жизнь. Сейчас я прибыл вернуть долги. Откройте ворота, и я клянусь, что никто из вас не пострадает. Мы с тобой сможем сберечь немало жизней. Где же его драное величество Эйгон? — Она заперся в башне Мейгора. — А где его верный пес, лорд Веларион? — Его не видали — с тех пор как пришла весть о том, что ни один лорд не вышел вам с войском навстречу. — Пора и вам отказаться от них, — громко выкрикнул ему Дэймон, — пока они не уволокли за собой в Преисподнюю       Опять молчание. Наверху вроде бы зашептались. Хлестнул порыв холодного ветра, встрепенулись полотна знамен поверх плит раскаленного от летнего зноя камня. — Ходил слух, что великие лорды умыли руки от Королевской гавани, — прорезался сверху голос старого Рональда. — Так и есть. Они сейчас заняты вовсе иным, им нужно заново поделить земли, отхватить кусок побольше у своего же соседа и наполнить собственные казны. Каждый из них будет медлить, пока мы сами всё разрешим. Ведь Эйгон вовсе не принц из слащавых песен. Если нам окажут сопротивление, замок падет. А я буду править над пепелищем. — Мы не участвовали в вашей бойне! Мы вам не враги! — Тогда докажите вашу дружбу и сделайте шаг к примирению. Отворите ворота, и я клянусь, что сделаю все, что смогу, чтобы сберечь ваши жизни.       После столь обильно пролитой крови Робб с гордостью наблюдал, как Дэймон старался разжать кулак вражды в открытую ладонь мира. Наверху шептались все оживленней. Наконец Рональд вроде бы остался доволен. Или, по крайней мере, удовольствовался тем, что выбора у него нет: — Ладно.       Дэймон и бровью на него не повел. — Бери тех, кто есть, и проследи, чтоб обезоружили стражу. Мне нужен строгий порядок и послушание. — бросил стоящему слева Олафу. — Так точно, — ответил рыцарь с хитрой улыбкой на испещренном следами морщин лице. Он повернулся назад, к их разномастному сброду и взмахом широкой ладони велел им выдвигаться вперед. — А потом запускай в кварталы побогаче тех, кто жаден на кровь.       Робб обернулся и вытаращил глаза. — Ты серьезно? — спросил кто-то сбоку. — Они требуют мести за отобранный урожай, за повешаные семьи и милосердие короля, которое оборачивалось к ним задом так долго. — Ты же дал клятву, — пробормотал Робб, когда Олаф, почесав обветшалую лысину, пошел отдавать приказы. — Я поклялся сделать все, что смогу. — одними только губами прошелестел в ответ Дэймон. — Я ничего не могу для них сделать. — Но эти люди…       Дэймон вцепился Роббу в рубаху так, что проклятые нити со скрипом почти поддались. — Эти люди жалобились, когда лорд пустил стрелу в твоего отца под винным хмелем? — прорычал он. — Или когда братца сослали в Дозор, потому что тот крал лишь бы не сдохнуть с голоду? Когда держали меня здесь за ручного щенка? А может быть, когда всадили стрелу мне в спину? Нет. Они пели и пели здравицы только Эйгону. Так пускай теперь за это заплатят. — Он выпустил Робба и небрежно оправил его одежду. — Когда-то отец сказал мне, что править значит одним плечом навсегда окунуться в мрак.       Робб кивнул потрусив в сторону от распахнутых ворот замка. — Потеряные вы внутри — прохрипела старуха с следом черной копоти на щеке и лохмами напрочь седых волос с растрепаной напрочь прически — выверни вас наизнанку — испугаешься. — Да разве внутри себя можно потеряться? — пробубнил под нос Робб осеняя себя знаменем Кузнеца, лишь бы в руках появилось чуть больше силы, а под черепом — хоть каплю осознания. — Вы все потерянные. — шипит, как змея, карга. — Не знаете ни кто вы, ни для чего живёте.       Робб сплюнул на землю придвигаясь к кривому строю. Пожалуй, ему стоило возносить мольбы Матери, а Семерым хвалу, ведь он заодно с победителями. Не так ли он отвечал брату, когда Бернард качал головой в старой хижине возле леса, когда опять удавалось вынести с расставленных наспех снастей рыжую белку, а временами и зайца? Тем не менее сейчас их разномастный, такой несуразный отряд слабо смахивал на отважное воинство света. Робб сглотнул прогоркшую насквозь слюну.       Нет, он вступил в отряд черных душ. Их глаза горели, как у лис, а крались они по-волчьи, заботу о себе отвергали напрочь, зато оружию, не ленясь, каждый день устраивали чистку до блеска ловящего солнце и все его бликм. В большинстве уроженцы Речных земель, но они привечали кого угодно, лишь бы имелись несведенные счеты и отсутствовали колебания, каким образом все эти счеты сводить. Робб почти не знал половины по именам, да что там, даже по лицам. Все они друг для друга никто и ничто, спаянные одной лишь ненавистью. Люди, потерявшие друзей и родню. Люди, утратившие себя. И с этим ничего не поделать — только отнимать у других то, что было отнято у них самих не по праву.       Некоторые вытаскивали купцов и разодетых в шелка торговцев из роскошно обставленных внутри и снаружи домов, пока другие громили все внутри: расшибали сундуки, вспарывали перины, опрокидывали мебель. Как бы в поисках припрятанных сокровищ, а на деле просто ради радости все крушить. Застывшие, окоченевшие от страха вельможи давали отпор не более, чем овцы, которых тащат под нож мясники. Прежде Робба все удивляло: почему они не примут бой? Их безропотность выглядела странной, дурацкой до отвращения. Но сейчас он как-будто почти что их понимал. В нем самом теперь не осталось ничего, способного биться.       Их поставили, нет, всё же бросили на колени вдоль улицы в длинный ряд. Кого-то толкнули силой. Кого-то швырнули. Большинство же сами пристраивались в хлюпающие от недавнего дождя лужи и серую, липнувшую к ногам и подошвам грязь. Каждый получал своё: пинок в спину или тщательную затрещину, когда надо было кого-нибудь подогнать.       Робб закрыл глаза. Боги, он измотан вконец да так, что на ногах почти и не держится. Он представил лицо брата, потом лицо матери, но не мог толком разглядеть ни одно, все плясало в цветных кружевах. Единственное лицо, которое стояло сейчас перед ним, было лицом той женщины, с ножом вогнанным в спину по рукоятку, её беспомощное выражение, окровавленые руки Дэймона и ненависть застывшая, будто маска.        Под веками защипало от пронзившей досады с горечью, и глаза распахнулись, снова взглянули на окутанный дымом мир. Хоть Дэймон велел ничего не жечь, но где-то всё равно что-то всё же горело.       Зыбкой пеленой расстилался смог, что превратил белый день над окутанным страхом городом в мутные сумерки. У Робба царапало в горле. Каждый вдох требовал усилий. Тени-призраки мелькали во мгле. Бегущие силуэты. Мародеры или те, кто бежали от них — не ясно, всё спуталось в пелене.       Старик вздрогнул, когда шаги замерли у него за спиной. Лакрица подвигал подошвами, упираясь потверже, точно дровосек перед колодой для колки дров.       И Робб, наконец-то, выпустил с легких дыхание, содрогаясь от сиплого вздоха. И шагнул вперед, между стариком и верзилой с порослью темной щетины. Молча встал, глядя в горящее злобой лицо. И не произнес ни слова. Даже не знал, сумеет ли выдавить хоть одно — так расцарапано было горло, так тяжело ухало сердце. Просто стоял, и всё.       Тишина.       Воин со скошенной челюстью потянулся к нему: — Сдвинься с места, тупица…       Не отрывая взгляда от Робба, Дэймон скривился в кривой гримасе, словно кто-то воткнул под печенку нож. Мрачно качнул головой в сторону замахнувшегося Лакрицы. — С дороги, — велел он тихо, равнодушно хлопнув кого-то стоящего слева по затянутому в добротную сталь плечу. — С дороги, Робб, не мешай парням порезвиться. — Не могу. — Робб стряс с руки изрубленый кем-то щит, и уронил его наземь громкой, древесной грудой. — Это не возмездие. А обыкновенное убийство.       Рубцеватая щека Лакрицы судорожно натянулась, в голосе прорезалось бешенство: — Паренек, два раза тебя не попросят.       Робб развел руки в стороны, а после они упали вниз двумя безвольными, ослабевшими напрочь плетьми. По щекам побежали слезы. Впрочем, какая разница.       Он закрыл глаза и стал ждать. Мгновение, а быть может и целую вечность.       Хруст, и на лице вспыхнула белая, горячая как куча недогоревших углей, боль. Нога подкосилась, проклятье, он обо что-то споткнулся и треснулся головой о камень. Мир опрокинулся. Во рту солоно.       Но дыхание не останавливалось, несмотря на кровавые пузыри из ноздри, которая с влажным хлюпаньем втянула в себя горький воздух. Он поднес одеревенелую руку к щеке, а после к лицу. На ощупь нос вырос вдвое. Не иначе, сломан — дотрагиваясь, Робб чувствовал тошноту, едкую, неприятную, . Невразумительно буркнул, переваливаясь на бок. Приподнялся на локте.       Мрачные лица, жестокие лица плывут перед взором, глядят сверху вниз. Старик по-прежнему на коленях, губы неслышно шепчут молитву. Дэймон по-прежнему нависает над ним, в руке острый меч, в другой нашлось место большому щиту. — Тьфу, — буркнул Робб скрючившись в луже, поджав к подбородку колени.       Чертыхаясь, он перекатился тяжелым мешком без костей, кровь из носа солонила рот, кропила ладони. Вот так, на колено… его занесло. Он сперва запнулся, подымаясь, но, в конце концов, сумел встать. И опять между стариком и Лакрицей. — Поверь, единственное, чего я хочу — это мир. — обводя взглядом огни вокруг тихо ответил Дэймон. Он изменился с тех пор, как вместе с ним хохоча сражался тупыми мечами в лесу. В то время Робб считал его таким справедливым и искренним. — Весь? — выскочило у Робба скользнув кривой улыбкой по лицу. — Я прав, — еле ворочая языком, тихо выдохнул Дэймон. — Ты прав, — вторили ему пересохшие за мгновения губы — Только вот, разве об этом все мы мечтали в начале?       Если бы Дэймон орал на него, колотил, если бы в глазах Робб прочел знакомую жажду крови, он испугался бы меньше. Но сейчас Дэймон напоминал ему лишь того, кто не повышая голос отдает приказы о смерти. — Он, что, умом двинулся? — сказал кто-то другой. — Да заруби ты его, и все, — прорычал здоровяк с кособокой челюстью.       Снова тишина. Казалось, длиться ей вечно, и Робб сморщился и плотнее зажмурил глаза. С каждым выдохом что-то невнятно пищало в сломанном носу — как бы унять этот писк? И не заорать самому, громко, отчаянно, дико.       Потом где-то заскребло, зашуршало. Он отважился приоткрыть полглаза. Дэймон укрыл меч в кожаных ножнах, стоял глядя на него сверху, как на кусок дерьма. Робб глупо заухмылялся.       Значит, не умер. — И что будем делать? — вскинулся мужик с копной рижеватых волос. — Отпустим их, — мрачно ответил Дэймон. — С какой стати? — Воин со скошенной челюстью зарычал, брызжа слюной. — С какой стати нам их отпускать? Когда я пух с голода в тюрьмах они меня отпустили?       Дэймон резко повернул голову и поглядел на него. — Еще слово, и встанешь сам посреди улицы на колени. Пусть идут.       Робб скользнул пальцами стряхнув с глаз упавшие волосы. Вместо лица — большая шишка до краев залитая ноющей болью. Что-то брызнуло по его щеке. Он оглянулся и понял — здоровяк на него всё же плюнул. — Гад ты и сука. Это тебя надо было убить.       Робб устало кивнул, утирая с лица слюну. — Может, ты прав. Только вот не за это.