Танец под небом цвета крови

      Солдат у ворот мрачно поднял глаза. Ещё молодой, но уже насплошь седой и кожа такая же серая. Сломленный человек — всё равно что хромая лошадь. Поникшие плечи, дикий взгляд и спотыкающаяся походка — этот герой уже ни на что не годен. Его поражение глубокими бороздами осталось лежать на лице.       Серый конь Эйгона послушно цокал копытами по грязи и мостовой и дорожной грязи. Величественное животное, о таком он всегда мечтал, скакун стоимостью в несколько тысяч золотых марок — такой конь любому седоку, даже самому слабому, придает вид могучего удальца. Блестящие доспехи отлили из лучшей стали, плащ из мягкого шелка отделанного горностаем лишь недавно доставили с Эсосса, рукоять меча украсили тонкой резьбой и десятком драгоценных алмазов, до ужаса неудобная вещь, будто зубы собаки вонзившиеся сжатые пальцы. — Беспорядки в квартале ремеслеников, мой король. — брюзжал возле уха капитан золотых плащей в шлеме с высоким плюмажом. — они малость пожгли дома торговцев, но я думаю, мы сумеем с всем этим сладить.       Малость пожгли? Это мягко сказано. Эйгону хотелось свалиться наземь и расхохотаться. Целый квартал был охвачен огнем. Целые улицы — Эйгон помнил, какие там были большие дома, оживленные таверны, шумные мастерские, — превратились в угли и развалины с гарью. Запах дыма, пожара, смерти царапал горло, отчего голос стыл где-то в горле превращаясь в надсадный хрип.       Страх вернулся. Если подумать, он всегда оставался с ним: зарождался где-то в груди, а потом едким ядом просачивалсяся сквозь кожу и мышцы пока не превращался в черную бездну на месте души.       Говорят, что правда дарит свободу. Какая несусветная чушь. У правды страшное лицо, пугающее. Правду вынести невозможно. Чтобы он ни пытался сделать — над ними властвует смерть, пристрастие и ошибки. — Письма разосланы. — не умолкал гвардеец. — Они обращаются ко всем мужам королевства с требованием ответить на призыв и присоединится к нам на поле битвы.       Эйгон спешился с лошади, вручил поводья в мозолистую ладонь подоспевшего конюха. — Когда соберутся войска, я произнесу речь перед всеми. Каждый должен знать, что бьется не только за короля, а и за законы! Уставы принятые годами! Если нас разобьют мятежники, это ознаменует падение, крах всего Вестероса! — выкрикнул он деловито взмахнув рукой. По-королевски, как Эйгон завоеватель призывая свои войска к бою. Только вот войско его меньше в тысячу раз, а он командует с седой клячи, а не с спины дракона. — Когда говорите с воинами, Ваша милость, нельзя устраивать такую длинную проповедь. — учтиво пробубнил молодой сержант пряча глаза и, показалось, ухмылку, в свою пещаную бороду. — Тогда, что ты предложишь сказать? — рявкнул он ощущая, как злоба внутри раскаляется до бела. — Скажите, что умрете за них, для начала. — шепнул на ухо рыцарь из королевской гавани, будто ученье грудному мальцу. — Скажите, что умрете вместе с ними, а Дэймон поплатится своей головой на пике и бойцов ждут вознаграждения и дары. — Я должен возносить месть и жадность? — Эйгон скрипел зубами, почти кричал ощущая, как пальцы сжимают бесполезный меч в ножнах. — Это люди, Ваше величество, не праведники и не септоны… — тихо протянул рыцарь не смея ему возразить. —Великие люди выковываются в огне, — стараясь унять дрожь рук тяжело прошипел в ответ Эйгон, пытаясь ослабить хватку на горле собственного дублета — а привилегия простых людей — зажигать пламя, какой бы ни была цена.       Было странно глядеть на замок в час полуденного зноя, обычно полный жизни, стайкой прогуливающися вдоль белых алей девиц и бряцающих бахвальством и спесью оруженосцев, теперь почти опустел. — Сюда, — произнес бледный офицер, показывая рукой на лестницу перед воротами, будто бы извиняясь.       Эйгон мужественно поднялся, переступая через две ступеньки, шпоры звенели, отдавались ноющей болью в висках, ветер врезался в лицо. Он вышел на крышу караульной будки и застыл, словно муха залитая в мёд, его губы мучительно искривились, пальцы медленно задрожали. — Ваше величество, — хитро произнес лорд Веларион с заметной долей иронии в тоне. — Какая невероятная честь. — Он поднял затянутую в перчатку ладонь и показал в сторону дальнего парапета башни. — Там ваш мятежный братец со своей ратью.       Эйгон старался не покачнуться и не упасть, не свалиться на камни украшая землю кладку собственной желчью, но взглянул туда, куда указывала рука. Лицо его вытянулось. Он прошел мимо калеки, не сказав ни слова. Слова сейчас застыли у него в горле мешая даже дышать. — Нам стоит попросить переговоров и убедить его сдаться! — в слезах завопила Лейна прижимаясь к руке отца.       Её голос, будто разрезал кошмар вынув из замешательства, Эйгон взглянул на неё, на лицо, красное, всё в слезах. — Отправляйся в свои покои! — закричал он срывая голос до хрипа, до сиплого шкпота. — Убирайся отсюда и отправляйся скулить и рыдать! — А ты, Эйгон… — она задохнулась изумленно раскрыв глаза — ты отправляйся в ад.       Глупышка, если б она только знала, насколько ад его близок. Свои раны обязательно нужно скрывать. Молчание — это последняя радость несчастных; не выдавать никому своей скорби. Любопытные крысы пьют слезы, как мухи пьют кровь раненой лани. А потом обьязательно пожелают ещё и ещё — Я покидаю замок, Ваше Величество. — равнодушно кивнул лорд Веларион подставляя лицо тошнотворному сквозняку. — Из Дрифмартка прибудет полсотни боевых галей наполненых продовольством и удалыми бойцами. Триклятые клятвопреступники из Староместа, Бора и Хайгардена, как вы видите, не спешат нам сейчас помогать. — Когда мы удушим мятеж я поочередно поведу каждого с подлецов к плахе! — клятвенно обещал ему Эйгон светясь от луча облегчения. — Отправляйтесь милорд, мы с королевой будем покорно ждать и нести оборону здесь. Ступайте. — Лейна покинет столицу со мной.       Казалось, весь мир застыл, а после начал судорожно вращаться. — Что? — сорвалось с пересохших губ, пока сердйе в груди неугомонно стучало.       Лорд Аддам махнул рукой отозвав всех гвардейцев и слуг. Медленно обернулся к нему улыбаясь, будто хозяин за миг до того, как задать хорошую трепку нашкодившему щенку. — Моя дочь оставит Королевскую Гавань, полудурок! Твое правление грозило стать величайшим в истории Вестероса, но стало правлением ожесточенного труса, увязшего в страхах глупца. — сильные пальцы сомкнулись на его горле. Эйгон мог бы брыкаться, извиваться, грозить острием меча, но зачем? Исход без того всем известен — Молись богам, чтобы эти бешеные псы не сумели взять в лапы столицу до моего возвращения, иначе за каждого повешаного мясника и плотника они начнуть отрезать от тебя маленькие куски, а когда утомятся — отправят на пир к воронам.       «Бежать!» — думал Эйгон — «А куда же я побегу? "       Нет. К тому же, это тело, увы, не создано для бега. Как и для битвы, как и для всего того, что по мерках этих нравов и древних обычаев делает мужчину мужчиной.       Когда ночные кошмары день и ночь настигают его, то выбор один — бежать или тихо скрыться. Все надеются, что найдут силу преодолеть свои страхи, но иногда вопреки всему бросаются наутёк. А если кошмар побежит следом? Где тогда от него скрыться?       В болезни и в чужом месте, в страхе и отчаянии короткая фраза из трех слов неизменно ободряла его: Не беда, выживешь. Эта уверенность помогала выдержать все. Но теперь казалась жалкой потехой утешающего себя глупца с петлей, что висит на шее. И раньше в жизни приключалось плохое. Когда сердце казалось разбито, Эйгон, как заведенный твердил себе: не страшно, скоро ведь заживет. Только снятая с плеч голова ведь не заживает. И корона на ней не удержится — упадёт.       Ночью голос совы звучит хорошо, потому что он звучит в свой час. А времена сейчас такие тёмные… такие тёмные, что дня не отличить от ночи. Он сидел в своей, чужой горнице привалившись спиной к окну. Сидел и смотрел на пляшущий отблеск огня среди красного камня и думал о том, как все могло бы быть. О дорогах, по которым могла пойти его жизнь, если бы он не оказался здесь. В одиночестве. В лапах смерти и собственных страхов. Тихо, так тихо, что когда помешиваешь угли, огонь вспыхивает с треском, похожим на выстрел, искры взлетают и пляшут перед глазами, яркие, будто драконьи огни.       Он услышал, как скрипнули петли. Лейна явилась ему в седой, предрасветной тьме, в сером плаще, с буйством волос надежно спрятаным в укрытую золотом сетку. Она кротко чмокнула его в лоб, будто в том ничтожно коротком, безчувственном поцелуе было прощание и прощение. — Я не погибну — шепнул ей Эйгон, будто бы невзначай, глядя в укрытое тенью лицо — потому что Боги благоволят счастливцам. — Может быть. — тихо шепнула она —Но я считаю, что боги играют нами. Нам неведомо, что ими движет и какие у них на нас замыслы. Но сегодня я буду верить в то, во что веришь ты.       Лейна скользнула с покоев тихо, будто и не бывало. А он остался один. Совсем один вместе с эхом, что теперь населяло замок. Все крысы сбежали — осталась лишь горстка самоубийц и книжные стелажи. Он потянулся к полке, схватил переплёт с сотней страниц истрепаных пылью и страшным временем. Строчки мерцали под пламенем скудной свечи, двоились в глазах, рябели. В том отблеске тлели и догорали те далёкие вечера, в которых он с упоением читал про драконов и высокие водопады; про горы, которые таят бирюзу под снегами; про истоптанную многими ногами дорогу с юга на север и Королевский тракт; про жемчужный песок под тонкими пальмами Дорна; про лицедеев и шарлатанов; про прелесть дикой, опасной жизни. Спрашивал сам у себя: «Неужели так правда бывает? Неужели можно жить так свободно, легко и красиво?» Но потом закрывал проклятый мейстерский том — дверь в мир, о котором мечтал в малолетстве. Возвращалался в мир предсказуемый и серьёзный. Где смерть точит жало и от неё не скрыться, не исчезнуть ни в башнях, ни в крепостных стенах.       Эйгон прикрыл свинцовые веки. Боль свердлецом вертелась ему в висках. Он потушил свечу, облокотился на стол выжидая восхода солнца, как проклятья, страшного, неизбежного. И оно вот-вот явится, цепями его не сдержать.       Он обхватил голову руками, сжался ощущая, как слезы сами являются на глаза. Старый портрет с стены глядел на него осуждающе, прожигал изводящим душу и тело взглядом щуплого, вечно угрюмого от разьедающих душу обид мальца. Эйгон с злобой сорвал его, изрезал кинжалом в клочья сжигая остатки в пламени очага. После мешком без костей и жил свалился мягкое в кресло. Осталось немного — ждать.       И с рассветом пришло безумие.