Танец под небом цвета крови

      Ее окружили высокими стенами, могучими воинами, тысячью слуг и невзрачной, северной роскошью Винтерфелла. Ее голове полагалось кружиться только от облегчения. Но, как у бегуньи, остановившейся передохнуть на минутку, а после обнаружившей, что не в силах стоять на ногах, безмятежный уют принес ей только слабость и ломоту во всем теле и каждой кости. Она чувствовала себя разбитой и внутри, и снаружи, одним большим, заплывшим болью синяком.       Медленно начал падать снег. Закружились первые хлопья. Казалось, это кружатся души умерших, так же падают, тают в сырой земле. От всех её красивых грёз остался только пепел, но и под этим пеплом ещё тлели осколки надежд.       Зима наносит удар, сурово вонзается в сердце у всякой жизни. Если бы не зажженые в очагах и острогах огни, если бы не суета служанок и дворовой черни, и бешеный лай раззадореных гончих собак — Рейнис быстро бы ощутила, как тяжко морозная длань зимы ложится на сердце камнем, как гнетущи те долгие дни, когда солнце не даёт ни света ни даже тепла. В Красном замке в то время обычно играли пиры, а смех звучал с заката и к часу рассвета вдоль столов и скамей почти громовыми раскатами. — Леди Блэквуд.       Рейнис не шелохнулась. Можно изменить цвет волос, вылепить новую маску, приколотить улыбку на губы, лицо, но себя наизнанку не вывернешь, а душу не искроишь. Пальцы вжимаются в резной парапет до тихого скрипа, а ветер терзает волосы, норовит завязать узлом.       Она обернулась медленно, чтобы сглотнуть всю горечь раньше, чем та проступит в глазах и застынет ей на лице. Не Рейнис она теперь. Её имя — Мелисса Блэквуд. Её герб — чардрево в окружении черных воронов. Её замок — Воронодрев. Ей было два, когда во времена драконьего Танца погиб отец, едва исполнилось пять, когда мать унесла горячка. Это стоит запомнить, чтобы никогда не забыть, чтобы повторять день за днём, словно одну и ту же страницу заученной наизусть сказки. — Можно леди Мелисса. — имя осталось иглой на собственном языке, но всё скроет улыбка. Даже если она искусственна до желчи и тошноты… кто-нибудь все равно улыбнется в ответ, а их признание ей смертельно, неописуемо нужно достичь даже если придется ломать себя сотни раз и штопать кривым, несуразным швом чтобы сцепить воедино. — Как изволите, — высокая женщина в черном стояла ровно напротив, разбирала её на частицы серым прищуром острых глаз. — Вы прекрасны сегодня, миледи. Странно, но я никогда не слыхала, что в доме Блэквудов есть место такой красоте и изяществу. Но… Как шило в мешке не таи, острие все равно вылезает наружу.       Рейнис ощущала, как холод кусает кожу, крошечные снежинки таяли в черных, как смоль волосах. И оседали на ткани плаща подбитого волчьим мехом. — Красоте мужчины чаще прощают не только глупость, но даже ум. — мороз покалывал пальцы, Рейнис медленно надела на левую руку перчатку не отрывая взгляд от внутреннего двора.       Сара Сноу прицокнула языком насмешливо выгнув темную бровь в знак несогласия. — Красивые женщины в ответе за тех, кого одурманили, — суровая леди в черном мерно сделала шаг, поравнялась с ней, схватила за подбородок цепкими, будто оковы, пальцами. — Часто женская красота — это туман, который мешает мужчинам видеть правду. Но туман рассеивается. А вот женщина, считающая достоинством свою красоту, сама заявляет, что большего достоинства у нее не имеется.       Сердце дико забилось у Рейнис в висках. Это всего лишь страх, простой и незамутнённый. Её главное оружие. И самая главная слабость. — Вам не стоит меня боятся, — ласково прошептала в ответ она, глядя прямо и не моргая. Люди, как гончие, способны учуять страх, а после рвать твоё тело на части ощутив малейшую слабость. — Не растрачивайте свой пыл на лишенное достоинства существо. — Чертовка… — послышалось где-то из-за спины, но Рейнис уже шагала вперёд ступая по крытому мостику связывающему башню с лестницей оружейни.       Здесь мечтать невозможно. Здесь надо терпеть, закутавшись в плащ. Кто сказал, что жизнь обещает большее? До того дня, когда понимаешь, что тебе уготован конец, и с искренним изумлением осознаешь, что хочешь жить.       Она спустилась вниз на ватных, нетвердых ногах, но после резко остепенилась. Когда нельзя вернуться и нельзя стоять на месте, надо идти вперед, тут не о чем даже думать.       Во дворе послышался скрежет стали о сталь. Знакомый звук, им полнился Западный двор Красного замка, пока Рейнис могла лишь глядеть вниз с узорчатых окон и вышивать. Проклятая септа не отпускала, и опять усадила её за шитье гобеленов и узоров с каймой из золота.       Только вот двор Винтерфелла разительно отличался, как свет солнца и отблеск звезд, здесь нет места кольчугам с камнями, витыми узорами, нет меса павлиньим перьям на шлемах и золоте на плюмажах. Даже сталь здесь казалась другой, не изящной, без камней на эфесах и гардах.       Она медленно вплыла внутрь минуя болото и грязь липшие к подошвам сапог. Гордая и прекрасная, хотя платье было с невзрачной и блеклой шерсти и как бы она не старалась, висело мешком на плечах. Рейнис сделала пару шагов, впереди, позади, в стороне от неё люди невообразимым образом расступались и она слегка ссутулила плечи постепенно превращаясь, как того требовал весь ход действия, в застывшее, бледное, несчастное существо. Такой положено быть леди Мелиссе Блэквуд.       Меч то и дело встречался с мечом. Соперники кружили, уворачивались, будто в танце. Рейнис мало смыслила в этом, но ей показалось, что это хороший бой, может быть, именно поэтому она захлопала в ладоши вместе со всеми, когда затупленое лезвие высокого бойца в шлеме коснулось другого прижимая к груди острие. Толпа тихо заулюлюкала, разразилась осипшим от холода хохотом, пока боец подал руку другому, поднял с земли и похлопал его по плечу. — Это было искусно. — улыбнулась она ему, будто бы не узнала. Но она узнала, сквозь прорезь шлема на неё глядели серые, блестящие словно промасленный фитиль, глаза. Рейнис скользнула ладонью по затянутому в броню предплечью. Нечестное действия, которым легче себя оправдать, если оно совершается не ради себя, а во имя чего-то другого. Власти, трона, её королевства? Это стоит того? Наверное, да.       Рейнис знала, что это край пропасти, дальше глубокий овраг. Можно тысячи лет прожить в объятьях суровой зимы, до конца своих дней прикрываясь, покорностью, долгом, честью. Можно шагнуть до края по острию ножа и получить всё, упиться собственной местью. Наградой будут камни и тернии, молчание и ненависть, и города и люди, что отвернутся презирая тебя.       Великие цели достигаются большими играми. Большие игры выигрываются огромными рисками.       Она нагнала его у входа в сумрачный лес богорощи. Скользнула сквозь арку не заботясь, что в спину глядят. Она верила в Южных богов, ставила свечи им, исповедовалась септонам. Но такой страшный, пробирающий душу трепет заключил в тиски только здесь, подле суровой черты пахнущей сыростью рощи. Боги Винтерфелла любили другие леса, не нуждались ни в статуях, ни в благовониях. Тут пахло влажной землёй и гниением. Тут не рос красный лес. Упрямые страж-деревья в серо-зелёных игольчатых шубах сменялись могучими дубами и колоннами железоствола. Тут толстые чёрные стволы теснились друг к другу, корявые ветви сплетались в плотный навес над головой, а уродливые корни выползали из-под земли. Тут царило глубокое молчание, властвовала задумчивая тень, и боги, обитавшие в этом краю, имён никогда не имели. — Ворон принес с столицы весть. — бросил он ей из-за спины ровно шагая к кроне дерева с кроваво-алыми листьями. — Он желает, чтобы я вернулся с тремя тысячами человек и встал в оборону подле столицы. Бастард соскрёб с Речных земель немало своих приспешников, а Великие дома не спешат поднять мечи во благо трона и короля.       Рейнис застыла, словно под сапогами не земля, а трясина укрытая грудой листвы, и она вот-вот утонет в ней. Задохнется от залепившей рот грязи. — Нет. — Она сама не заметила, что почти крикнула это слово, отчаянно, громко, будто птица лишившаяся крыла. — Это не та война, которая стоит жизни.       Он остановился. Румянец горел на его щеках, влажные волосы разметались в судорожном беспорядке. — Я преклонил перед ним колено — с облаком пара тихо выдохнул Рикон, обьясняя ей, как несмышленому младенцу не знающему суть слов. — Я поклялся, а клятва, пусть и такая. Что-то для меня значит. — Клятву? Да чего они стоят, все эти клятвы, глупец? — прошипела в лицо ему Рейнис давясь собственной безысходностью. — Что толку в клятве, если держишь ее только когда удобно? Видят боги, я бы того не желал, но всё же, сейчас я должен.       Она сдавленно вдохнула воздух пропитанный запахом свежей хвои и тихо прикрыла глаза. Прошлое не переписать набело. Кровь и грязь можно стереть с рукава. Из памяти… нет, оно остается там отпечатываясь в сознании. Судьба, рок, воля богов и предначертание… Это удачные слова для тех, кто будет покорно ждать, пока другие станут принимать собственные решения. Не важно, как её назовут другие. Решать теперь будет только она сама.       Ярко горели глаза у Рикона, ярко и бесшабашно от боя и морозного сквозняка, и, сама не успев понять, Рейнис обняла его, в нос ударил терпкий, соленый запах пота, стали и снежной хвои. Она осторожно подняла голову — его глаза смотрели лишь на неё. Как будто больше никого не осталось в этом проклятом, промозглом от стужи мире. Такое поведение септа бы осудила, но септы здесь нет, а Семеро так далеки. Наверно, только поэтому тело прошиб озноб и дыхание в сжатой груди застыло. Иначе ей не выжить в этих краях, сильнее ей не приковать его даже цепями из стали.       Рейнис прижалась губами к его лицу. Вот как кончается мир — шепотом, а не грохотом крика. — Зачем тебе это? — тихо спросил её он, оторвав от земли так легко, словно Рейнис сделана из соломы.       Она не ответила, только смахнула упавший локон с лица. Жизнь игра, но у кого-то лишь ради власти и тени Престола.