Танец под небом цвета крови

— Сколько тебе, дитя?       Она замялась, казалось, слова закупорили горло и их теперь ни выдохнуть ни вдохнуть. — Шестнадцать, м’лорд. — Он был привязан к тебе? — Нет, м’лорд, что вы… всего лишь временами звал к себе в комнаты, чтобы растопила очаг.       Человек напротив криво ей ухмыльнулся. — Что ж, глупышка, теперь ты удостоишься чести разжечь последний его пожар.       Она помнила день, когда впервые вошла в полумрак его комнат. Румяная, свежая, с копной непослушных, отливающих медью волос. Её пальцы дрожали от прохлады, а может быть от него. Рози спиной ощущала, как он разрывает ткань платья вдоль плеч единственным взглядом. Кувшин тогда выпал из её рук, громко свалился наземь тысячью мелких осколков, а летнее вино тонко и жалобно пролилось. Сейчас она бы закричала тогда себе: « Проклятье, беги со всех ног». Вот только, в тот вечер она осталась. И отдала в руки Дэймону всё: свои губы, шею, пояс, все пуговицы платья, серого и невзрачного отшитого матушкой с последних их лоскутов.       Когда он сбежал из замка Рози долго рыдала свыкаясь с мыслью, что не увидит его в этой жизни. Он оставил её навсегда. Но вот, он сейчас перед ней. Такой же поджарый, но худощавее, чем тогда. На нём доспех из каленой стали. Стали на нём сейчас в сотню раз больше, чем было в стенах дворца.       По ночам он прижимал её к себе с такой силой, что цепочка с отметиной Воина на его шее с силой врезалась ей в грудь. — Не больно? — Больно, когда не чувствую тебя. — тихо шепчет она, стараясь хоть чуть успокоить бой беспокойного сердца.       Душа в час отчаяния полна падающих звезд. Ровно, как и натянутая над ними тьма полуночного неба. Ночь не так черна, как человек. Ни водовороты, ни морские чудовища… бесконечная ночь — вот что жутко, до дрожи в руках и коленях.       Ладони и глаза всё время мокли, словно дожди внутри неё не прекращались. И лились они всегда.       Даже сейчас, когда множество лиц, грубых, суровых, безжалостных уселись вокруг костра, а она подливает им в чаши вино, как и тогда, хотя пальцы дрожат ещё пуще, чем раньше.       Дэймон сидел между ними уложив на камень резную рукоять своего клинка. И Рози старалась глядеть лишь на сталь, иначе вокруг заметят беспокойство, рассеянность взгляда. — Какие вести из столицы? — бросает он старому вояке, что замер слева греясь теплом огня. — Они готовы. Готовы и вооружены настолько чтобы открыть нам трое из семи врат. Дальше дело останется не за многим. Когда мы окажемся в их стенах, выстоять им окажется не так просто. — У них золотые плащи и королевская гвардия. — задумчиво тянет Дэймон, но улыбка горит на губах. Профиль как с древней фрески, та же невозмутимость взгляда. Словам предпочитал действие. Таких мало. Таких почти не осталось. Старик поотдаль хищно придвинулся ближе походкой сумеречного кота. — Что ублюдочные рыцарьки сделают против баб с крохотными детьми? Когда мы войдем в Гавань бунт уже затопит все концы проклятой столицы. Они будут заняты спасением собственных хижин от лап огня. Никто и не кинется спасать королевскую задницу.       Дэймон кивает. Рука плотно сжата в стальной кулак. Рози не хотела бы видеть, но замечает, как сбиты его костяшки на пальцах. Влажно поблескивают и до сих пор кровят. — Воронов разослали? — Да, но большинство так и не вернулись с ответом. Ланниспортская леди послала нас в лапы Неведомого. — А Старомест и Хайгарден? — Ворон вернулся, но послание писано руками стюарта, а не лордов.       Рози застыла с чашей вина в руках. Не донесла к рукам рослого воина ровно на половину дюйма и тут же наткнулась на острый, как бритва, сиреневый взгляд. Молча сунула пойло в мозолистую ладонь и бросилась откупоривать новый бочонок, лишь бы унять шумное дыхание, что гудело в её ушах. — Занятно. Каков их ответ? — Они ненавидят Черных и окажут нам ту же поддержку, что и для короля. — То есть не пошевелят и пальцем. — Именно. Тогда у трона в верных союзниках останется лишь Винтерфелл, который за тысячи миль и жалкая кучка малых домов вроде Стоквортов. — Сущие пустяки, учитывая, что их крестьяне поднимутся против них, когда в воздухе наконец-то запахнет жареным. — Нас тысяча, милорд. Это кое-что всё же значит.       Он взял её за руку. Спокойно, мягко, сжал ладонь в своих цепких, но уже шероховатых пальцах, медленно провел уводя в укрытую седой поволокой тумана даль, пока всполохи от костров не остались в воспоминаниях. Холодная попона, трава и щекочущая спину роса, будто иголки врезались в её горящую кожу. Она любила его, а он целовал её, ненасытно, дурманяще, жадно. Запускал пальцы в волосы, рвал тесёмки на старом платье, блуждал по ней, будто бы изучая каждый исписаный сотней веснушек дюйм. Но Рози любила его, делала вид, что любила даже с трещиной на груди — с кем из нас не бывало? Другие, наверное, не раз всадили в сердце ему ножи, а Рози вот, неумело пыталась залатать его старые раны.       Дэймон лег сбоку, прикрыл глаза и тихо перевел дух. Без его яркого, отливающего цветом сирени взгляда стало зябко, а одновременно с тем и легко. Она скользнула прижимаясь к нему то ли в поисках тепла, то ли желанной опоры. Кого-то обнять и чтобы обняли тебя — а больше ничего не надо. И он скользнул укрытой паутинкой из шрамов рукой по ее голой спине, крепко прижал к себе. Только вот это не принесло ей покоя, лишь стайку холодных мурашек, что пронеслись вдоль хребта. — А этот скорбный, печальный, разбитый мир — он тоже станет лучше? Кто его исправит, Дэймон? Ты? — спросила она, лишь бы не задохнуться от волны нахлынувшей тишины, которая резала уши.       Он приложился губами к её виску. — Я постараюсь. — Боги, здесь так легко дышать — легко соврала она, намотав шелковистый локон себе на мизинец — Не так, как тогда в стенах дворца, в те времена, я была лишь кухонной оборванкой…       Дэймон улыбнулся, но улыбка эта почему-то сейчас казалась диким оскалом полоумного пса. — Я обожал эту оборванку.       Она поцеловала его. Не резко и не поспешно, но должно быть он понял, это — поцелуй на прощание, и, как мог, пытался его продлить. Ему доводилось целоваться так часто. Может, больше уже и не доведется. Он растратил уйму времени не пойми на что, и теперь каждый зряшный миг казался невыносимой потерей. Она прислонила ладонь к его груди, мягко её надавила. Отпустить было нелегко. Сколько ночей они проводили в его постели.       Рози обхватила его голову, уткнула лицом себе в плечо. Тихонько баюкая, покачиваясь вперед-назад, будто напевая старую колыбельную матушки. — Шшшш, — зашелестела она ему на ухо. — Шшшш. — Иногда я скучаю по тем временам. — прошептал он. — По своей комнатушке, той жизни и беззаботных днях, которые окрасились алой кровью. — Я знаю, — отвечала она. — Я тоже. — Станет ли легче? — Наверно. — шелестнула сквозь сжатые губы Рози. — Понемногу. — Я раскажу тебе страшную тайну, глупышка. — Он обнял её сильно, не оставив возможности даже дышать. — Красный замок изрыт тысячью древних ходов, как кротовья нора. Там и вправду часто шныряют крысы. Может, поэтому я знаю, какого цвета портки короля и какие решения лорд Веларион принимает под этой крышей?       Рози дернула узенькими плечами. Прижалась к нему, нашарив лезвие в рукавах. Сейчас или никогда. Через мгновение будет смертельно поздно. Она выхватила на свет мутный блеск валирийской стали, до боли вцепилась в белоснежную рукоять.       Смех вдали нагонял её, а их песни, словно та поминальная тризна нависла над ним, над ней, над окутанным в вязкую патоку ночи миром.       Она тихо охнула, в глазах заблестела слеза. И теперь, начав плакать, как ей остановиться? Как возвести запруду заново, когда поток уже хлещет в разлом? Лезвие вогналось в его сильную спину ровно и глубоко, едва не по самую рукоятку, крутанулось там, вгрызаясь всё больше, кромсая плоть, как тесак мясника. Раз, второй, третий. Рози изумленно распахнула глаза. Кровь с раны хлынула. Боги, как много крови. Теперь вот она спасена. Она её матушка, три сестры да и старый отец верно тоже. Дэймон плакал? Если и плакал, то Рози не видно его лица, лишь тяжелое, сбивчивое дыхание загнаного в узкие снасти зверя.       Ей хотелось бы что-то ему сказать, так положено, последнее слово даруют и приговоренным, но с собственных губ сорвался лишь тихий, тягучий стон, соленый, горячий, пропитанный жгучей болью. Дэймон по-прежнему обнимал её пряча лицо в волосах, только вот его нож был глубоко вписан ей между рёбер, а глаза заливал тягучий и темный кошмар.       Её слабые пальцы наконец-то разжались выпустив рукоятку. Чистая сталь глухо свалилась в море зеленых трав.