Танец под небом цвета крови

      Он прижимается к дверному косяку. То ли желая оказаться ближе к побегу и выходу, то ли выискивая опору среди мира, который качался, дрожал, словно лист на жестоком ветру. Ничего в нём теперь нельзя считать точным или незыблемым. Даже собственные решения казались большим поражением, среди тысячи взвалившихся наспех невзгод и дел. — Если хотели что-нибудь обсудить — говорите. — если она промолчит, то сделает одолжение и ему и прежде всего себе. Ведь на половину из всех возможных вопросов ответа у него не было, да и сейчас тоже нет.       Он поднял взгляд и осознал, что на ней одна лишь ночная рубашка и тонкая шаль, что при пламени факела ее силуэт и изгибы талии безбожно просвечивают сквозь ненадежную ткань. Он заставил себя сосредоточиться на лице, её впалых щеках, острых, будто лезвие, скулах. Стало хуже. Она смотрела на него сосредоточенно, метко, опасно и взгляд этот не сулил ни спокойствия, ни добра.       Рикон с шумом втянул спертый и пыльный воздух.       Она приближается к нему, медленно точно гроза. Каждый шаг по дощатому полу — скрипит, мучительно стонет и отзывается где-то в висках. Рейнис застыла напротив, когда их разделяли лишь пара дюймов ничтожной тени.       Темные волосы ей не к лицу. Делают вид больным, чересчур изможденным. Может быть, такова она здесь и есть. Взгляд до сих пор блестящий, дыхание хриплое, в груди бесконечно клокочет. От неё не осталось почти ничего, кроме прекрасных, огромных глаз, на которые больно было смотреть, потому что, будь они меньше, в них, пожалуй, не могло бы уместиться столько ненависти с печалью. — Возьмите меня, коль охота. Большего мне вам не предложить. — звучит голос, словно шепот из бездн колодца. Её тонкие пальцы ловко скользнули вниз, единственным, верным движением сбросили тонкую шаль обнажив ей ключицы и плечи. — Но если вы отправите меня к Эйгону — Я перережу горло. Сначала ему, а после себе. Рука не дрогнет, если сталь окажется острой.       Она стоит перед ним. Такая хрупкая и несуразная без бархата, тесемок и корсажей, на ней можно пересчитать каждую с сотен костей, каждую жилку трепетавшую где-то под кожей. Ему душно. Хочется распахнуть настежь двери и отворить окно, лишь бы всё, что было сказано здесь растаяло в ночном воздухе. Он на неё не глядит, опустил глаза в дощатые половицы, так велят законы отцовской чести, ему не позволено даже стоять перед ней, но он стоит, будто в землю залитый. А глаза невольно скользят к окну и осекаются прямо у бледных ног. Ему положено ненавидеть в ней всё: от губ до изгиба изящной шеи. Она, как огонь, и, проклятье, он бы сгорел, если бы не отрезвляющий, прорезающий стену тумана шепот звучащий под черепом: Драконы многое обещают. Не верь им, Рикон… Прошу тебя, никогда.       На ней одолженная у хозяйки трактира сорочка. Не по размеру. Так и норовит скользнуть на пол упав с острых плеч. — Безумная. — шипит он, ощущая, как вместе со злостью тепло наливает тело и истончает кожу до самых костей.       Хотелось бы нашагаться до одури — часами идти, преодолевая натиск сырого ветра, в исцеляющей темноте, затем возвратиться, шатаясь от усталости, и тут же свалиться спать. Но не стоять перед ней. Совсем неосознанно она въелась ему в сознание, стала гноящейся раной на плоти, медленно изводила и окутала собой мозг. Она играет своей красотой, как ребёнок ножом. Рикон чувствовал кожей, как она сама себя им же ранит. — Я всё равно не смогу забыть. — зло глядит исподлобья наспех схватив с пола шаль и набросив на тощие плечи.       Рикон мучительно выдохнул. Будто он и она смотрели на одно и то же с разных сторон, и сторона, которую видела она, вся была власть и трон, а он видел черное кладбище… и её погребенной в нём. — И я многое не забыл. — сухо ответил он сцепив руки в замок за спиной. — Только вот Вестерос отвернулся от вас давно. Мы отправимся в Винтерфелл после завтрашнего рассвета.       В сером тумане отряд оседлал лошадей. В сером тумане тянулась змея пещанного тракта. Рикон вжал пальцы в поводья ощущая, как те оставляют на пальцах следы, алые, полыхающие жгучей пыткой рубцы отпечатавшиеся на ладонях. Но надежней всего отрезвить себя собственной болью. Чтобы не забыться и не забыть.       Солнце явилось поздно. Через час после с седого, как старец, неба повалил лёгкий, колючий снег укрывая уставший мир пуховой периной метели. Рикон подставил ему лицо, позволил упасть, растаять в густые волосы. Вокруг послышались ободряющие смешки. Воздух пах изморозью и хвоей, примерзлой травой, дыханием лошадей, и, наконец-то домом. Боги, как он грезил всем этим множество дней, а теперь, когда наконец-то сбылось — голову разьедают совершенно другие мысли. Он оглянулся вокруг. Его люди хмуро сжимали поводья, незримо пришпоривали к галопу собственных лошадей. Народ устал, народ измучился вдали от семейств и знакомых полей, и народ понимал, в какой переплет они угодили. Сомнение — вот что глядело на Рикона с залитых снежным сиянием лиц. Вот что журчало в разговорах, в смешках и в песнях. Страх — вот чем от них теперь пахло. И причина этого страха в ней. В одинокой всаднице на пегой, поджарой лошади, в её хрупкой фигуре, темном, укрывающем напрочь плаще. Она перебрасывалась смешками с парочкой вовсе юных гвардейцев. Хохотала задорно и громко, пока те заливались краской пряча глаза в ворохе темных ресниц. Рейнис способна менять маски и лица столь часто, что Рикон не мог поставить и медяка на то, что в ту темную ночь видел её настоящей хоть на мгновение.       За ней увязался ещё один рыцарек. Рейнис же не удостоила новую зверушку и взглядом. С чего бы? С тем же успехом они могли родиться в разных мирах. Она гордо сбросила капюшон сверкнув смолью темных, будто бы сама безлунная ночь, локонов и в тот проклятый миг показалась для Рикона слишком хрустальной: строгой и совершенной, как древняя работа лучших из всех писцов. Спокойна, уверена и безмятежна в окружении сотни гвардейцев словно горное озеро у склона под небом с тысячью звезд.       Существо, затратившее всю жизнь, чтобы воплотить собственное представление о себе, скорее предпочтет умереть, чем превратиться в собственную противоположность. Рикон ненавидел её за это, ненавидел, но всё же хотел сохранить ей жизнь.       Ворота Винтерфелла распахнулись и мир затопил стук копыт — внутрь не сбавляя галопа с рысью резво хлынули всадники. Сотня, а то и больше конных в одной колонне с видом мрачного облегчения на глазах. Родные стены лечат даже худшие раны. Только вот от Королевской гавани раны гниют и не утихают. Чем не смазывай, чем их не утоляй. Воздух пахнет войной, и не одни старики это знают, а мысли эти оседают вокруг мутной мглой.       Знакомый к каждой песчинке двор окрасился снежно белым, то тут, то там виднелась россыпь спешащих шагов. Всё как и раньше. Ровно как и в тот день, когда они ровным строем с десятком знамен двинулись в сторону Юга по королевскому тракту. На крытом мосту подле трапезной и оружейных застыла тетушка Сарра. Как обычно, вся в черном, невзрачном, темном. Словно с дня их отбытия не минуло две сотни дней. Строгое, будто высеченное из льдов лицо сначала сморщилось, будто от сдержанных слов, после медленно улыбнулась сквозь сетку глубоких морщинок. Так улыбалась ему лишь она, и сердце от этого почему-то кольнуло, забилось в сто раз быстрее. Ничего здесь не изменилось, а он… он пытался залатать себя, собрать воедино, заколотить гвоздями. И не получалось. Его Север. Его Винтерфелл, его двор и оружейни гремящие сталью. Рикон поставил всё это под удар, если весть, о том, кого здесь скрывают когда-то и как-то достигнет ушей короля.       Он соскочил из седла, ткнул поводья уже подоспевшему конюху и невзначай оглянулся назад — ей помогали спуститься с лошади, а она благодушно кивала излучая притворную радость своим изможденным лицом вызывая среди замковой черни лишь удивленные взгляды. Рейнис была не к лицу ни зима, ни пурга надвигающаяся ближе к ночи. — Рикон. — тетушка Сара хлынула в его обьятья, скользнула сухой рукой по его щеке, обвела челюсть, опустилась на грудь разглаживая невидимые складки его дублета. А через миг судорожно прижалась к краешку его уха и сбивчиво зашептала: — Ты вернулся, слава богам… Вчера из королевской гавани явился черный, как угольная зола, ворон. Что ты наделал, мой мальчик… Расприи южных лордов — это не наша Игра…