Танец под небом цвета крови

      Когда-то ей сказали, что в день, когда она появилась на свет — не закричала. Будто тогда Неведомый взял её тело к себе, но Старица и Милостивая Матерь вымолили обратно. Всё это ложь, Неведомый не возвращает ничего. Просто Рейнис всегда была сильнее, чем кажется.       До трёх лет никто не смел поручиться за её жизнь, зима тогда была лютой, суровой, а всё что можно разглядеть за витражнным стеклом — сугробы почти в человеческий рост. Она смутно помнила ворох пуховых перин и очаг в её комнатах, что никогда не гас. Ретивые слуги исправно его топили.       Весна наступила, как только Рейнис сравнялось пять. Первая весна в её крохотной, такой ненадежной жизни. Тогда она вместе с отцом глядела на копошащийся внизу мир из башен крепостной стены, а щеки горели алым румянцем от изморози. Сейчас не горели. Казалось, что тело — застывший от холода воск. Ей было дурно от колющей кожу прохлады, от злого мороза, что заключал в объятья и были они суровы и ледяны.       Вот он, Север — тот самый, из розказней старой няньки. Длинной зимой тут бродят Иные, в диком танце кружатся Снарки среди снежных земель, а в ночь, когда небо увенчано полной луной вместе с волчьими стаями к тёмному небу воют старые Грамкины. А смех убивает людей замерзая в гортани раньше, чем сумеет сорваться в воздух.       Ей было пять, когда мейстер обучил её чтению и письму. Право, она чудесно с этим справлялась, прилежно держала перо в до боли сжатых пальцах своей руки, пока мозоли не кровоточили. В шесть к этому добавили историю древней Валирии. Было сложно, но Рейнис была упорней, чем всем казалось, любила всегда достигать того, что, кажется, не достичь и за тысячи лет. В семь её дряхлая септа прибавила к прочему вышивание и шитье. Сколько ткани она исковеркала грубыми, неумелыми, будто рубцы, стежками. Но смогла, сквозь кривые узоры и исколотые в кровь пальцы, к восьми годам она сумела вышить свой первый платок, шелковый и красивый, с золотой оторочкой по краю. В девять к изучению решили учесть и Дорн. Отец был против. Матушка настояла. Сколько долгих, заполненных светом свечи вечеров она с непокорностью, как у Нимерии, жадно глотала истории про темные бездны моря и десять тысяч её кораблей. Танцы, пение, игра на высокой арфе, языки вольных городов и диалекты далекого Эсосса — чересчур много для той, кому уготована роль жены, тихо, в полголоса твердили придворные дамы. Зачем забивать смазливую голову такой отвратительной чепухой, если ей, с её тонкой, поразительной красотой достаточно всего лишь сверкнуть ярким взглядом? Вместо этого седой и согбенный мейстер награждал её нескончаемым часом нравоучений и между тем подсовывал новый том. Чересчур много для хрупкой принцессы, которой, по всем законам, за двумя принцами не угнаться, хоть кожу с себя сдери или прыгни выше собственной головы. Только вот, Рейнис так и не научилась единственного — сносить поражение, терпеть его склоня голову, как должно. Значительно легче сцепить зубы и настоять на своем, читать быстрее, чем Эйгон. Знать имена драконьих владык Валирии лучше Джейхейры с Джейхерисом.       В пятнадцать она уже точно знала — женой лорда ей никогда не быть. Королевой, ни каплей меньше. Проклятый очаг среди замка и горстка вопящих от криков детей — приговор от которого страх бежит по спине, а сердце в груди внезапно немеет и стынет. Ей хотелось быть королевой. Сильной, как Висенья, доброй, как Алисанна, сдержанной, строгой, равно как её матушка. Королевой о которой после напишут тысячи фолиантов, а не оставят где-то, забытой между строчек дурацких книг. Может, поэтому она и утащила Джейхейриса в глубину сада. Наследник престола и королевская дочь — разве не распрекрасная пара? После она громко смеялась над тем, твердя Дэймону, что это невинная шалость. Шалость, придуманная ею заранее за множество дней. Он — будет занимать трон, Рейнис — властвовать замком и править. Если бы она могла знать, что тот день, то касание губ не станет началом её счастливого завтра, а принесет с собой Пламя, страдание, смерть…       В шестнадцать она потеряла всё, все кто был ей когда-либо дорог — оставили. Отец, мать, дом, серебряная кобылка, которая выбросила её с седла, как ненужный груз. Тоже оставила. Там, среди чащи, где воздух горел в груди, а тело пылало в огне под кустистой чащей терновника. Рейнис впервые заплакала по себе. Впервые ощутила себя выброшенной на берег рыбой во время прилива. Воздуха не хватало, в груди нестерпимо жгло. Время утратило счет, хотя если честно, она его не считала. Считала удары сердца. Оно колотило, будто шальное, билось в жилах прямо под кожей.       Когда она распахнула глаза — наткнулась на полумрак и измученный, старческий взгляд. «Проклятье» — выдохнул он сквозь густую поросль седой бороды на щеках. — «Очнулась».       Рейнис сжимала край простыни в ослабевших пальцах, которые дрожат, будто лопнувшие на арфе струны. Ей не страшно. Скорее всего лишь холодно. Смерть, казалась, так близко, что её ледяное касание скребет царапая кожу, елозит по влажной от пота спине. Она глядит в низкий, серый от копоти потолок. И вспоминает, что всегда была сильнее, чем кажется.       Проходит ещё тройка дней прежде чем она сумела подняться на ноги. Но даже тогда ей казались чужыми собственные ступни, а каждый шаг — будто танец на острие злых иголок. Она часами может сидеть в окне, ошалело глядеть на тракт, где на Юг тащится целая груда повозок. Их же путь лежит туда, где царствует вьюга и правят злые снега. От одной мысли об этом — мурашки бегут по коже.       Ей не больно, когда старые, крючковатые пальцы зарываются в светлые волосы, в её мягкие, такие красивые локоны, которыми так восхищались дамы и половина двора. — Нужно малость подрезать.       Кивает. На дощатый, скрипучий пол мерно падает серебряный водопад. Мягкие локоны совсем бесполезной грудой валяются под ступнями. — И окрасить.       Она пожимает плечами. Не говорит ничего. Это ничтожная жертва. Между прошлым и будущим, между далёким и близким. Комнатушка наполнилась стойким запахом пепла, терпким мёдом и горечью от шафрана. До боли знакомый запах, таким отливались матушкины духи. Только вот воспоминания всплывшие здесь сейчас кромсают не хуже кинжала.       Птицы за окном серые, уродливые, невзрачные, как и всё, что находится среди этих пропитанных пылью и старостью стен. Рейнис ответила им злобным, колючим и беспощадным взглядом, поерзала на жутко твердой скамье, стараясь принять ту насквозь неестественную позу — спина прямая, как струна, шея вытянута, руки покоятся на коленях. Сиди так, будто к твоему горлу приставили лезвие от ножа, — вечно твердила сухопарая септа пряча руки в необьятно больших рукавах. — Разнеживаться — не для принцессы.       Гребешок из китовой кости шуршал по обрубаным волосам. Тирошийское снадобье разведенное теплой водой нещадно щиплило кожу за ухом. Но она продолжала сидеть, будто каменное изваяние, пока старик неумело и жестко пропускал серебристые локоны сквозь грубые пальцы совсем неумелой руки. Ему бы крутить хвосты жеребцам в конюшнях Красного замка, волосы Рейнис всегда холили, лелеяли стайки служанок. Впрочем… всё это осталось в вчерашнем дне.       Он взгромоздил на стол старое, мутное зеркало потемневшее от множества долгих лет. В нём не разглядеть ничего — лишь смазанное, хрупкое отражение. — Спасибо, вышло чудесно. — прошептала она с ощущением, что дрожит. Она не узнавала глядевшую оттуда девушку: исхудавшую, красноглазую, хрупкую. Та казалась ей собственным привидением. Возможно, она так и не вырвалась из той резни у тракта. Возможно, она до сих пор там — а Дэймон смеется с неё, и улыбка его как оскал кошмара.        Но у Рейнис не шел из головы меч, его искусный эфес, вспышка в блеклой темноте тракта — и грудь у девушки в зеркале начала тяжко вздыматься, чуть заметно дрожать ладони и блестеть воспаленные жаром глаза… Полумрак тракта, злые отсветы на улыбках, густая кровь капает с острия вынутого из тела клинка. . — Я, что, узница? — намеревалась с вызовом бросить Рейнис, но наружу вышел лишь сухой, пресный шепот иссохших губ.       По лицу старика нелегко прочитать его мысли. Должно быть из-за морщин, что усеяли его щеки, брови и лоб, как борозны из-под плуга прилежного пахаря. — Вы — принцесса, принцесса. — безразлично бросает он принимаясь смывать темную смесь ей с волос. — Как по мне, то я в заключении у соломенного тюфяка и укрытых копотью стен.       Старик морщит нос сливая в чан потемневшую воду от снадобья. — Видать, вам не приходилось быть узницей.       Презирает, и кто его в этом бы упрекнул? У Рейнис перехватило горло, говорить едва удавалось. — Сейчас ты наверняка думаешь о том, какая я заносчивая, разнеженная и избалованная дура. Но, поверь, мне это нипочем.       Он сделал резкий, свистящий вдох. — На самом деле я вспоминал, каково было мне увидеть первого мертвеца в жизни. Мне было пять, а он был такой холодный — Суровое лицо не смягчилось ни чуточки, однако, смягчился голос и потеплели глаза. — Я задумался о том, что бы почувствовал, если б его убивали на моих глазах. Прямо передо мной, и ничего нельзя сделать — только смотреть. А вы смотрели.       Рейнис открыла рот, но с губ не слетело ни слова. Не презрение, нет — но искренняя жалость. И жалость осекла ее резче любой насмешки.       Страх одолеть возможно лишь выйдя ему навстречу. Спрячешься от него, и он одолеет тебя. Она дала себе миг чтобы отдышаться, выждать, взяв передышку, чтобы приглушить сердцебиение перед ответом: — Мне далеко не пять. И я видела, как умирает мой отец, как гниет в темнице мать, как человек, которого я считала братом отворачивается от меня. — слезы перехватили горло, но она сумела их удержать. — Передайте лорду Рикону, что я жду его, нам нужно обсудить цену этого фарса, пока не пришло время отплаты. — Вы его вовсе не знаете. Но определенно погубите его. — он сплюнул вязкую слюну в пепел перегоревшего очага— Драконы проклятые.       Старик бросает китовый гребень на стол и безмерно спокойно кивает с шумом захлопнув хлипкую дверь так, что та едва не слетела с створок.       Рейнис схватилась за край стола. Медленно поднялась хватая воздух, будто его было мало. После опять взглянула на себя в мутном, искореженном отражении старого зеркала, темные волосы стекали чуть ниже плеч, оттеняли жуткую белизну бледной кожи вместе с тенью потемневших впадин у глаз, которые горели от жара и пропитавшей их соли. Ее душа и разгоралась и погасала одиноко, она билась, как птица в клетке. На пересохших, укрытых трещинками губах застыла выверенная, отточенная, будто лезвие стали, улыбка. Птички, попадая в клетку, смеются тоже, но от бессилия и разъедающей на частицы злобы от давящего на горло страха.       Рейнис смахнула с ресниц последние слезы. Больше плакать ей не позволено. Придется быть твёрже железа и стали, ведь лишь тот, кто прошел сквозь огонь не превратиться в грязь, какой бы слабой и боязливой ни чувствовала себя она. Пора сражаться за память, за трон отца и за себя, ведь больше сражаться некому. Она хрупкая, как тростинка, а в пальцах — не удержит копья и клинка. Её оружием станут слова. Сладкие, тягучие, как елей, заливающий людям уши, резкие, словно вогнавшаяся в палец игла, лживые, будто основание этого мира.       Делаешь ошибку —теряешь право играть. А Север суров, холоден и вовсе не знает жалости.