Танец под небом цвета крови

— Я заставлю этот мир прогнуться под себя. — Кровь сказывается? Дурная бастардова кровь.       Кулак врезается в челюсть. Костяшки пальцев жжет от удара. Человек напротив падает вниз прижимаясь к земле. Корчится елозя ссадину налитую болью.        Липкий пот медленно чертит дорожку по скуле, опускается вниз, будто известь разъедает кожу за ухом, стекает к шее. Дэймон смахнул его, как наваждение, рука скользнула к поясу, там по прежнему был клинок, а значит и взбалмошное сердце начало биться ровнее.       Скользкая от вечерней росы попона скомканной грудой валялась поодаль, в стороне виднелся отблеск костров и шум громыхающих голосов врезающихся в тело волной. Дэймон прикрыл свинцовые веки. Во сне он убивал его. Наносил удар в сердце. Беспощадно, дико. Снова и снова. Клинок входил в тело по самую рукоять. Эйгон корчился, плакал, скулил, давился желчью поровну смешанной с кровью. Но стоит только открыть глаза и сон растворяется — Эйгон живёт. Его тень на нетвердых ногах медленно ползет спотыкаясь в сторону тракта, а Дэймон провожает его взглядом, как упустивший добычу волк, и бегло оглядывает сундук с золотыми марками.       Когда-то отец, или тот человек, которого он им считал, сказал ему, что не каждый удар должен вести к убийству. К убийству надо готовиться, как в одиночном бою, так и в стене щитов. Все, что ниже колен — уязвимо. Удар по лодыжке не убьет, но распахнет дверь и в эту брешь медленно скользнет смерть, жестоко, степенно, неумолимо. Нужно немного — всего лишь выждать и подождать, только вот ожидание Дэймону — всегда давалось хуже, чем воинское искуство.       Боги, если бы найти силы встать и перерубить, изрезать лезвием клинка все эти полусны! Но нет сил. Он лежит, приколоченный к самому дну, выжженному дотла. И эта дурацкая лунная рожа пялится на него сверху! Вечерней зари не осталось и в помине, а до рассвета еще целая тысяча лет.       Ночи прохладные… На Рейнис же платье из шелка, тонкая темная ткань. Где она сейчас? Впрочем, разве ли важно. Неведомый ей судья, даже если сейчас она у котла Преисподней или теплого очага. Дэймон больше не верит ей, хотя раньше часто грешил этой слабостью. В тот час, когда все колокола над Королевской Гаванью забили траур за королём им обоим выпала ночь, когда они выросли сразу, вдруг, и навсегда распрощались с их общим, невечным детством. Теперь они друг другу — никто. Не больше, чем два незнакомца в толпе, которые знают наизусть чужие мысли, надежды, шрамы. Или наивно верят в это, пока пальцы не обожгут.       Дэймон поднялся отряхнув с плаща иголки налипшей хвои. Снаружи, в мире, как будто ничего и не происходило. Но здесь, в этих зеленых сумерках, в этой пропахший лесом земле бурлила, кипела, переливалась жизнь. Сегодня к ним явились ещё пятнадцать. Зеленые, вовсе сырые юнцы, на пару лет младше Дэймона, если по правде. Но никому из них раньше не приходилось держать в руках зазубренные клинки. Это не страшно, этому учаться и выживают, если нет— гниют в холодной земле.       Он медленно плелся вдоль дюжины разведенных наспех костров под спешно сколоченным с изрубленных веток настилом. Дым клубился к зажженным на небе звёздам, но никто не заботился тем. Они были надежно сокрыты в самой гуще столетнего леса, где каждый овраг и роща — до боли знаком, а людишкам лордов недолго переломать здесь шеи.       Парочка стариков у костров вяло кивнули ему. Мягким светом переливались едва ли зарубцевавшиеся шрамы и их морщины. Кто-то благочестивей заявил бы, что порок испятнал все лица вокруг, грех, который так порицают септоны оставил на них следы и кровавые метки. Дэймон же знал — жизнь разбила их, словно окна заброшенного дома, разбила, отбежала, спряталась, вернулась и вновь бросила камень… чтобы добить. И вот, они здесь. Предатели, мятежники, подлецы подомнявшие себе под ноги королевскую власть и волю, после того, как та королевская воля знатно прошлась по ним.       Если смотреть достаточно близко, чёрное не такое уж чёрное — а белое не такое уж белое. Одни только в темноте и загораются, другие в ней гаснут, будто огарки свечи.       То чувство, когда бросаешься в бой, не сравнимо ни с чем. Нет подобия ощущению в миг, когда ты рискуешь всем, сделав ставку на себя самого, свою силу, стремление волю. Пускаешься в пляс на пороге жизни, словно на тонком лезвии. Смерти же и вовсе плюешь в лицо. — Присядь. — махнул ему поотдаль Олаф и Дэймон срезал путь минуя всполохи дотлевающей в мраке золы. — Переговорим.       Дэймон выдохнул облачко пара и отчего-то напрягся. Обычно такие-вот разговоры к добру никогда не вели. Только вот… в ту пору он был бастардом, сейчас же… свой среди своих. — Переговорим, коль охота. — хищно осклабился он выудив из внутреннего кармана дублета стопку алого кислолиста и протянул высушенный к тихому хрусту снадобье Олафу. — Будешь? Нет? Ну что ж, не сужу, мне вот без него невмоготу в последнее время. Мысли, как те гадюки скользко всползают в голову.       Он сплюнул горькую слюну под сапог, запустил руку в вьющиеся локоны. Олаф лишь криво улыбнулся в густые усы в полутьме. Он был верным знаменосцем. Сжимал в руках древко, не отвлекаясь ничем, даже сменой цветов на полотнище. Сначала воевал за Черных, после метнулся к Зеленым, вернулся к Черным, когда Красный замок перешел к ним, и одним из первых рвался штурмовать ворота с армией Хайтауэров, когда стало ясно, что дело Рейниры горит огнём. Дэймон не осуждал его. Просто не имел права, а ещё не имел умений, которыми Олаф так чудно владел. Умения менять сторону ровно тогда, когда нужно. — Сегодня на землю был поднят налог. — выдохнул рыцарь так, будто налог тот взвалился на его плечи. — Да будут прокляты те кучка властолюбивых крыс, научившихся только хапать. Их не интересует, созрел ли урожай, главное — утащить в норку колосок. И норок становится все больше.       Вокруг затихало. Кто-то валился в сон, кто-то любовно чистил свои мечи так, будто вчера и сегодня они не горели жаром от свежей крови. — Чудно, что у нас нет своего поля — усмехнулся Дэймон елозя во рту терпкий лист. — Шажочек за шажочком и от Королевской Гавани останется серая пыль. — Но наша задача сделать так, чтобы Время перестало быть союзником короля и Веларионов. Нужно, чтобы под ним зашатался трон и ему стало не до войны. Ты не дурак ведь, верно, столько рос в этих Красных стенах, подскажи…       Дэймон ненавидел вспоминать о тех днях и мгновениях, они душили его, топили, тянули каменной глыбой вниз. — Единственный верный способ — оспорить его права — процедил Дэймон сквозь плотно сжатые зубы, когда-то он прочитал это в одной из мейстерских книг, но после ему наскучило. Звон стали на Западном дворе был живее, роднее, забавнее. — Только вот незадача, все наследники трона мертвы, разве что Рейнис… Но она Неведомый знает где, а Железный трон никогда не признает женщину.       Олаф сузил блестящие, среди искр от жара, глаза взглянул на него испытующе, почти заискивающе. — А как же ты, мальчик?       Дэймон сжал кулаки до скрипа в суставах. — Я бастард. — Он впервые вымолвил это вслух? Впервые произнес без тени смущения. Словно это не приговор, не порок, всего лишь крохотное отклонение от обыденной суеты — Бастарды не играют в престолы.       Мозолистая рука похлопала его по плечу, сильно, твердо, надежно, почти с отеческой нежностью. — Но ты один из нас. Ты никогда не отворачивался… — Я один из вас, и не был рожден чтобы править, — Дэймон сплюнул под ноги прогоркшую, будто полынь, слюну. — я не создан для этого, и не смогу, для лордов я отродье не достойное даже взгляда. Да и не хочу я этого.       Хочет. Хочет так сильно, как голодный волк крови, как скряга новой порции золота, как умирающий жаждет жизнь. Раньше ему казалось, что для счастья нужно так мало… Всего лишь крохи признания и любви. Не счастья всегда искал он, а избавления… — Может, поэтому ты этого и заслуживаешь. — спросил Олаф испытующе выгнув темную бровь Короли слепнут от высот власти и своего трона. Они не видят жизнь. — Только вот я…       Дэймон застыл, словно тело залили в камень, а душа выскользнула и улетела прочь, за тысячи, сотни тысяч миль к извилистой тропе тракта. Мир заиндевел, погрузился в густую патоку и каждое движение теперь казалось длиннее дюжины дней. Олаф медленно преклонил колено. Перед бастардом? Первой мыслью — было тут же поднять его. Второй — не делать лишних движений и лишнего вздоха. Старый рыцарь, который, по правде, давно им и не был, медленно извлек меч из ножен, словно всё вокруг — натянутый мыльный раствор и мир способен тут же лопнуть, растаять и разорваться. — Этот меч и рука твои — в пламени костра взблеснула посеребренная десяток лет назад гарда и отточенное к безупречности острие. — Мой король.