Танец под небом цвета крови

      Когда все ночи в один миг стали совсем одинаковыми — он уже не мог их различить. Когда все дни превратились в затянувшуюся пелену боли с кошмаром — он старался отмечать их зарубками на столбе, лишь бы не утратить им счет, не заплутать окончательно в своих собственных тернях, не утонуть в заполненых страхом ямах.       Не получалось. Страх теперь был везде. Он тянул свои крючковатые пальцы из тьмы северного угла, входил через дверь, заползал сквозь закрытые ставни. Он душил его. Так же сильно, как та пеньковая удавка, затянутая на шее в тот пасмурный день. Так же прилежно, как кулаки бастарда, что врезались ему под дых, как кувалда, руша сплетение ребер, выбивая из тела жизнь.       Он умолял их, постыдно, жалко, слезы сами лились из глаз ручьем и бились в стену омерзительного презрения, что стояло напротив. В то мгновение ему показалось, что оттуда не выйти живым. Но вот, сейчас он стоит напротив блюда с холодной водой и медленно омывает тело так, чтобы не задеть свои раны. Они страшно жгут. Не позволяют стереть пережитое с памяти. Так всегда. Человек не сможет начисто забыть то, что сильнее всего хочется выдрать с себя с корнями.       Может, судьба всего лишь испытывает его, но Эйгон знал, что он переступит всё это и выживет. Делал так множество раз, пока тысячи дней был при дворце и в тени короля, который убил его мать. Время расставит всё по своим местам. Всегда расставляет, тот король теперь мёртв, а его замок, королевство и трон принадлежит тому, чью жизнь он коверкал годами.       Эйгон с шумом втягивает воздух, лишь бы не закричать, когда мыльный раствор попадает ему на кожу. Стискивает зубы до скрипа, лишь бы не рассказать, что те бесконечные тройка дней в лесной чаще стали хуже ночных кошмаров. Они стоят перед глазами до сих пор. Они, а ещё те грубые, лишенные изящества с доблестью лица, что хохотали с него, смеялись с стонов, унижения, всхлипов.       Из-за спины послышался тихий шорох шагов. Эйгон дёрнулся. Схватил первое, что попалось под руки — подсвечник. Смерть теперь мерещилась ему в каждом углу.       Лейна. Всего лишь Лейна в небесно-голубом платье, кажется, он видел его когда-то, только на ком-то другом. Впрочем, какая тут теперь разница. Весь замок и то, что находится в нём — его. Она улыбалась, боги, так ярко и беззащитно, что в полумраке покоев вдруг стало смертельно светло. Он попытался выдавить скупую, ничтожную по сравнению с ней усмешку пытаясь сглотнуть заполнившую голову боль. — Так много шрамов — тихо вздохнула Лейна коснувшись края выжженого на шее клейма лишь кончиком тонких пальцев.       Эйгон медленно обернулся, до крови закусывая губу. На миг ему показалось, что рана под её мягкой рукой вновь засочиться, покроется мутной сукровицей. Чтобы не отпрянуть, не вздрогнуть, не заскулить словно тот щенок приходится вжать пальцы в столешницу до едва уловимого уху хруста. — они никогда не исчезнут. — обреченно бросает он вновь погружая руки в холодную воду.       Лейна вздохнула, медленно прислонилась к краю стола, окунула маленькую ладошку в посудину и осторожно извлекая оттуда смоченную мыльным раствором губку принялась осторожно, почти бережно омывать его воспаленную, в струпьях и ссадинах плоть. — Мейстер обещал, что вскоре от них не останется и следа. — проклятье, как безмятежно и сладко звучит её голос.       Эйгона от него тянет вывернуть блюдо на пол, разметать бутыльки и и отвары по всему столу, лишь бы она открыла свои глаза и наконец-то увидела — всё это останется с ним до последнего дня. — Значит лгал или его выцветшие от течения дней глаза больше не видят правду. — выдавливает он, пока её аккуратная рука продолжает скользить где-то под рёбрами.       Она молчала. Что сейчас могло казаться слишком громким? Только тишина. Тишина, в которой Эйгона разносило на куски из нутри, перетирало в пыль, будто тишина эта — жернова беспощадной мельницы. — Милорд, вчера вы приказали повесить мою служанку… — будто невзначай бросила Лейна и тишина исчезла, только вот Эйгон не был этому рад, её фиалковые глаза заслезились — Она так чудно завивала мне волосы, кто же теперь сможет так же их завивать…       Эйгон прикрыл отяжелевшие веки, казалось, под ними медленно тлеют угли пожара. Выжигают, плавят, растворяют под жаром плоть добираясь к сплетению черепа и больному, закипающему даже от шороха ветра, мозгу. ­­­­— Несколько дней назад на восточном рынке она подвергла сомнению нашу власть. Нарушителей заточают в темницы и принимают меры.       Лейна удивленно заморгала надув пухлые губки. Её рука на миг застыла в дюйме от сердца Эйгона. ­­— И казнят? — почти шепотом спросила она, но ему этот шепот показался громче истошного крика.       Капля воды мерно упала ему на грудь, на сочившейся влагой ожог и кожу защиплило так, что казалось, легче содрать её с себя заживо по кусочку. ­­— Нет, дарят каждому по щеночку! — Закричал он вывернув на пол таз заполненый мыльной водой, пока Лейна испугано взвизгнув бросилась прочь, будто от прокаженного. — Ты не понимаешь, что если сегодня я не казню предателей, то завтра в петле окажемся мы! Этого хочешь?! Этого, да?!       Слезы медленно прочертили дорожку по бледной щеке. Она отрешенно замотала головой, то ли в отрицании, то ли в отречении от собственных слов, с всхлипом зажала рот своей крохотной, такой изящной ладонью. Развернулась на каблуках, черкнула плиты пола шелковым платьем. Ушла. Совсем ушла, тихо закрыв за собой дверь. И света не стало. Ни света. Ни боли. Ни жизни. Ничего. А может, всего этого никогда здесь и не бывало.       Он с злостью ухватил полотенце, принялся утирать с тела воду. Проклятье, руку в суставе свело, да так сильно, как и в тот миг, когда в неё плашмя ударила рукоять меча. Эйгон скрючился на полу, бессильно извиваясь от прострелившей вдоль предплечья боли. Казалось, мог бы извиваться так до начала следующего утра. Но за окном, сквозь полуприкрытые ставни тихо взбирался полдень.       Всё решила чаша макового молока — он выхлебал её жадно, как заблудший в пустыне воду. Кое-как напялил на себя дублет. Чертыхаясь под нос сцепил застежки плаща. Слуг звать нельзя — увидят его убогость.       Когда он вышел с покоев на свет, быть может, был похож на мертвеца чересчур много дней пролежавшего в своей могиле. Гвардеец от двери бесстрастно отсалютовал, только вот, глаза на него не поднял.       Эйгон тащился вдоль коридора мысленно умирая от мысли, что впереди его ждёт ещё час проведенный в седле. Если спрятать всё свое ничтожество с болью в карету — эти жалки псые тут же сразу поймут, что он слаб. А слабость похуже, чем уязвимость. И тогда они примутся его рвать, терзать хуже оголодавшей своры.       Боги, неужели когда-то он так желал быть с ними добрым, чутким, милостивым. Этим людям неведомы эти слова. Для них создали суровый закон и стальную волю. Иного им не понять. — Ваша милость, — лорд Веларион нагнал его возле одной из тысячи галерей. Такой же высокий, поджарый, внушительный, даже его проклятый взгляд не удосужился измениться, всё так же лукаво улыбается этому миру, который горит под подошвами их сапог. — Лорд Моутон шлёт вести о том, что мятежники пожгли несколько его острогов. Их стало больше, и число это растёт с каждым днём. Старик просит поддержки, но я вскоре ему откажу. Пока речные лорды заняты собственными бедами — никто из них не посмеет роптать излишний раз. Я удержу вашу власть и трон, мой король, я обещаю.       Эйгон поднял на него свой слезящийся, от крадущегося сквозь витражные окна солнца, взгляд. — Я сам сумею сохранить свою власть. Мне не нужны цепкие пальцы прихлебателей у моего, а не нашего трона.       Воздух выскользнул из груди, когда затянутая в перчатку рука с силой схватила его за ворот дублета и с силой втиснула в стену. До боли в рёбрах, до черноты в глазах. Он попытался извернуться — вот только зря, всё тело теперь казалось одной пульсирующей, ноющей ссадиной. Всё, что он мог — бессильно сцепить пальцы на рукояти меча, которым не хватило упорства и силы вынуть его из ножен. — Вы не посмеете так просто утратить то королевство, которое я вам дал. — шипел лорд Аддам надавливая всё сильнее. — Я не позволю, чтобы моя дочь осталась ни с чем, когда мятежники поползут, будто крысы в стены красного замка. И разберусь с этим сам. А вы, если столь желаете приступить к делу с упорными рвением — сделайте себе наследника, пока на ваш трон не посягнула глупая девка или сорвавшийся с цепи бастард.       Эйгон сполз вниз, как тряпичная кукла из дешевого спектакля лицедеев, когда чужие пальцы его отпустили. Тогда он и понял — ему больно дышать. Должно быть, рёбра ему всё-таки переломали. В ушах стоял гул, собственное, сбивчивое дыхание и шаги лорда Велариона отдающиеся громким эхом где-то впереди.       Жизнь научит всему, даже сквозь слезы и боль. Эйгон сидел привалившись к спине понимая, что она позабыла научить его не верить. Ни за что. Никому, кроме самого себя.       Он вышел во двор, и, кажется, солнечный свет резал глубже меча. К нему пришлось повернуться спиной, пока к конюшням не подвели жеребца. Черного, буйного и в сбруе темнее ночи. Эйгон мог бы поклясться, что эта чертова тварь истолчет его под собой стоит лишь к ней прикоснуться. Вот только не истолкла. Конюх помог вползти в седло, как мешку овса, гвардейцы окружили его конвоем. И сквозь распахнутые ворота замка они двинулись к устланной белым булыжником площади, где как стая падальщиков собралась вопящая кличи разномастная куча сброда. Ничто так не объединяет толпу, как казнь.Они просили милости. Казнь — их милость.       Ему показалось, что к возвышению среди площади он шагал дольше наступления судного дня. Проклятые ступени тянулись вверх, будто путь к преисподней. Их было семь, а казалось, что тридцать семь. Эйгон взбирался на них подволакивая поврежденную ногу, словно калека. Старался держать спину ровно, а дышать ещё реже. Мир перед глазами то и дело таял и рябел.       Под помостом кишело, ревело, вопило столпище не то возбужденного зрелищем, не то обезумевшего народа. Эйгон хотел заткнуть им глотки навечно. Лишь бы умолкли, но нет, они все кричали, а единственным лицом сохранившим спокойствие и проклятое достоинство была женщина перед ним. Странная женщина. Незнакомая. Без украшений, шелков, золотой короны на голове от неё остался лишь взгляд. Такой же суровый, глубоко синий и колкий, обдирающий плоть с его изломанных рёбер догола. Если бы над ней не стоял бы палач — Эйгон мог счесть, что приговорена здесь далеко не она. Что суд вершится над ним и меч опустится вовсе не на её голову.       Он захватывает воздух поглубже. Лишь бы казаться спокойным и нерушимым, будто скала, лишь бы не дрогнуть, не оплошать в то самое, последнее мгновение. Прошли времена, когда он кланялся перед ней величая её величеством. — Леди Эллин, — звучит вьедливо, цепко. Только бы её броня непреклонности дала трещину здесь. А от трещины побежали мелкие сколы разрушая её оболочку до тла. — Вы обвиняетесь в убийстве и измене, но я даю вам право на последнее слово.       Вместо слёз она являет миру кривую усмешку. Словно в издёвку ему и злость от этого с шумом подкатывает к горлу, стучит в жилке проступившей на виске. — Последнее слово? — повторяют её сухие, растресканные до крови губы. — Эйгон, теперь ты совсем пропал…       Это кольнуло глубже насмешек или упрёков. Это резануло не хуже, чем сталь. Эйгон огляделся вокруг, на удивленные лица лордов, на вытянутую в изумлении рожу септона и выпученные глаза мейстера старика. На всех тех зевак, что ещё миг назад громко роптали, а сейчас внезапно утихли так, что слова разлетелись вокруг ужасающе громким эхом. Нет, подобного нельзя допускать. Иначе… иначе все они заметят, как его храбрость расходится трещинами. — Довольно… — прошипел Эйгон не глядя в её глаза.       Она равнодушно кивнула. — Тот, кто выносит приговор не побрезгует сам нанести удар. — её глаза смотрели испытующе, ровно. — Ваша милость, извольте.       Внутри черепа застучал страх. Страх обмануться, обознаться. Страх завернуть не туда, куда нужно. Страх не суметь, оплошать, потеряться. Эйгон стоял целое мгновение, будто ноги залили в базальт, а голову окунули в глубокую воду, прежде чем уловил тот смысл, который несли слова. Боль, не ослабевавшая ни на минуту, стала невыносима. Когда ты видишь, что всё начинает разрушаться, беги. Но теперь Эйгону бежать не позволено.       Он берёт меч палача, а руки, проклятье, дрожат. Дрожит он весь. И мир отраженный в его зрачках тоже расходится рябью. Он заносит до безумия тяжелую сталь в до безумия тяжелых ладонях. Всю силу нужно вложить в единый удар. Он вправду старается — но никак не выходит. Громкий вздох повисает вокруг, когда все они видят — он не попал. А клинок рубанул вовсе не там, где надо. Нет, нельзя отступать. Эйгон рубит ещё и ещё, хотя в глазах черным черно от усилия, страха, собственной боли. Вокруг затихают крики и голоса, в ушах только шум и тихий шелест удара.       Когда он приходит в себя — на него глядит одурманеная толпа, а вокруг слишком много проклятой крови. Она везде. На дощатом помосте, на мече, на его сапогах, дублете, плаще и руках. О боги, ладони напрочь залиты кровью. Всё, что остается — судорожно дышать надеясь, что его не подведут собственные же ноги. — Он либо сошел с ума, либо обрел жестокость собственного отца — сипло льется с губ облаченного в серую рясу септона.       Эйгон медленно оборачивается, желчь с вкусом крови застыла на сжатых до боли губах. — Взять его. — хрипло бросает стоящим вокруг гвардецам — Взять!