Танец под небом цвета крови

      Кучка безумцев с охапкой законов всползли на места и заполнили зал приглушенным ворчанием, кашлем и ропотом. Они копошились на выделенных скамьях, как курицы на насесте, каждый знал когда нужно расточать сладкие речи и сыпать сахарные слова, каждый чуял когда лучше умолкнуть и держать проклятый улей злых мыслей в себе.       Рикон такой же, как все они. Может, и думает по-другому, но делает то же самое. И какое тогда имеет значение то, что он думает по-другому? Никакого, а поэтому среди ночи его временами душит призрачная вина. — Виновна. — чеканит лорд Веларион кромсая взглядом присутствующих, будто отмеряя дьявольски равные порции.       На мгновение вокруг застывает тишина, хрупкая, ненадежная, как первая изморозь сковавшая воду среди лесного озера. — Полагаю, и вправду виновна. — тянет с чудным, явно не здешним выговором женщина в густо черном наряде, лишь не давно удостоившаяся чести занимать место при этом столе. От неё веет ароматом заморских пряностей и шафрана, а ещё безжалостностью, которая надежней, чем острие кинжала и при надобности способна продырявить тело, изкромсать сухожилия и освежевать кость до бела. — Доказательства твердят… — старый мейстер прячет водянистые глаза в косматую бороду. — Её милость виновна.       Король судорожно вжимает пальцы в добротно лакированный стол, сжимает их почти-что до хруста. Глядит в никуда, но Рикон старается разгадать хоть что-нибудь в этом пустом, избавленном интереса взгляде. Не выходит. Между ними огромный стол, а все замыслы десницы и короля окутаны вязкой, матовой дымкой тумана. — Вина на ней. — с невинной кротостью озвучивает септон. — Да простят её вездесущие боги.       А после голоса затихают, тишина тянет клешни, и медленно, неустанно ползет, сквозь громадный стол. Рикон чувствует её у ног, на груди, в горле, она окутывает и медленно душит его. Не вдохнуть, не выдохнуть, не шелохнуться. Ему тошно и мерзко, некуда скрыться и деться. Он с детства был гордо научен выигрывать битвы мечом. Но сейчас сталь, что висит на поясе — лишь обуза, а битвы ведуться ложью, хитростью и умом.       С губ срывается едва различимое: — Виновна.       Где-то слышится полный облегчения вздох, где-то шепот кажется громче крика, а обыденные разговоры таят в себе презрение и укор. — Леди Эллин из дома Таргариенов, урожденная Баратеон обвиняется в измене и приговаривается к казни единогласным решением. — будто шум накатившего грома провозглашает глашатый подле окованной сталью двери.       Ещё одна судьба возложена на костёр мести, алчности, власти. С некоторых пор Рикон больше их не считает и почти позабыл, что билось внутри в тот день, когда присутствовал на подобном суде впервые. — Когда состоится казнь? Мне нужно провести исповедь. — с видом доброго пастыря пославшего овцу на забой спрашивает септон не размыкая губ у кромки серебряной чаши. — Не раньше, чем мы усмирим мятежников. — безучастно ответил король. — К тому времени решение суда будет умалчиваться. — Ваша милость, но разве тайна, что приговор… — Вы будете молчать мейстер Орвиль, иначе… — лорд Веларион шлет старику улыбку щедро сдобренную нависшей над ним угрозой. — вашему подмастерью придется заштопать вам рот черновым швом.       Они не противятся, должно быть усвоили свой урок. И приняли то, что покорность с смирением могут продолжить жизнь спокойно, почти безропотно. Дверь открывается, сквозь неё медленно, будто стая разжиревших слизней обожравшихся свежей листвы убираются прочь грузные старцы со скудной свитой. В малом зале, кроме короля и новоиспеченного десницы, Рикон один, будто зажатый в стальные тиски. Ему позволяют остаться. Это позволение должно бы вызвать во рту оскому и сласть, но Рикон знает, что он — один из столбов поддеиживающих основание этой недолгой власти. И чествуют здесь не его, а войско, лордов и преданность севера без которого король на железном троне останется вовсе гол. Хватает и дюжины недавних голодных бунтов зажегших столицу в двух из пяти кварталов. А дом Старков — слишком большая цена чтобы ею так просто разбрасываться. — Действительно, почему? — повторяет Рикон уложив подбородок на скрещенные пальцы. — Обычно народ тешится казням, это единственный восторг, который может позволить себе народ.       Лорд Веларион глядит на него, как на самую строптивую шавку в псарне. Но вовремя успевает опомниться, напяливает на губы улыбку больше похожую на оскал. Рикон старается улыбнуться в ответ зеркально подобной ухмылкой. — Принцесса Рейнис отправится в речные земли с его Величеством, он желает взять подлеца живым. — Медленно и с явной неохотой оглашает лорд Аддам вновь налегая на Борское Золотое — А если миледи станет известно решение приговора она врядли согласиться сопроводить нас, и явно начнёт дерзить. Ваше любопытство удовлетворено, милорд?       Рикон кивнул насмешливо выгнув бровь. — Вы полагаете, что в лесах бесчинствует принц Джейхейрис? — Я полагаю, — десница поднялся вперившись взглядом сквозь распахнутое настежь окно, ряды знаменосцев налаживающих конскую збрую медленно седлали вороных у стаен. — что в лесу мы наткнемся на самозванца, который очень ею любим. Она должна убедить его сдаться. — Не проще ли просто убить? — И создать нового мученика для этих мятежников? — Выдавил страдальческую улыбку Эйгон. В последнее время Рикон не мог узнать того смущенного, утонувшего в своих мыслях юнца, которым тот казался ему прежде. Должно быть, трон и вправду способен поменять, сломать, или собрать воедино. — Ни за что. Мы доставим его в Красный Замок в цепях. А после… после он непременно умрёт, клянусь вам собственной честью, лорд Старк. За его предательство мы будем отрезать от него по кусочку, а голова подлеца украсит пики на наших стенах.       Рикон напрягся ощущая, как краски стекают с лица. Когда-то мастер над оружием в белоснежном от занавеси метели Винтерфелле терпеливо повторял маленькому мальчишке то, что после намертво вьелось в мозг: Убить врага — доблесть. Обречь его на муки — подлость. Обречь на вечные муки — вечная подлость. Это было неправильно, подло, несправедливо. Из всех видов несправедливости все же наиболее преступная несправедливость тех, кто, до скрежета сжатых зубов хотят казаться честными.       Внутри взыграло подобие чести. Честь? Если бы он и вправду знал, что такое честь, то не сидел бы за этим столом, не пил вино, не преломлял с этим сборищем неисправимых льстецов куска хлеба. — Я уеду на Север с рассветом, Ваша милость, — выпалил Рикон, а после, заметив, как глаза короля раскалились почти до бела резко добавил: — Если позволите.       Эйгон именуемый третьим этого имени медленно поднялся, жеманно поправил корону на голове и сглотнул половину слов, что так и остались несказанными. — Нам будет не хватать вас, милорд. — коротко цедит Эйгон, но гнев бьеться в жилке под кожей, а челюсть сжата до напряжения связок. — Счастливого пути.       Рикон не помнил, как преодолел коридор, помнил лишь парочку слуг, что прильнули спиной к стенам пятясь прочь, будто от сраженного черной проказой. Легче отнюдь не стало, внутри по прежнему жгло огнём. Даже тогда, когда в лицо ударила спасительная волна сквозняка из насквозь распахнутых ставен, даже тогда, когда ноги сами принесли к стенам внутреннего двора, где его люди принялись собирать сумы и припасы.       Он отдавал приказы. Те шепотками передавались из уст в уста. Конюший мальчишка принялся разносить их дальше выуживая седла, начищая лоснящиеся бока жеребцам.       Рикон почти пересек полоску дорожки отделяющую конюшни от Западного двора, но внезапно успел оглянуться, когда чей-то громкий, заливистый смех послышался от стаен, где держали скакунов принадлежащих дворцовым вельможам. Странное дело, казалось смех в этих стенах не в праве быть таким звонким и искренним, тут он всё чаще звучал, как натянутая струна.       Она стояла к нему спиной, гладила кобылу серебряной масти по усыпанной белыми пятнами шее. Рикон замер, застыл не зная стоит ли делать шаг. Стоит ли нарушать звучание этого чистого, непривычного слуху звука от которого стая холодных мурашек бежит вдоль спины и хребта.       Рейнис обернулась сама. Кратко кивнула ему в знак приветствия, скомкано, словно он вторгся сюда как вор, нарушил её крохотный мир без приказа и позволения.       А ещё недавно эта девчонка желала всадить королю в сердце нож. Сейчас это казалось чудным и совсем невозможным. Но стремление к невозможному до предела обостряет чувства. Схватка не на жизнь, а на смерть. Но разве неизвестно, что жизнь всё равно в конце проигрывает? Он прошептал бы ей это на ухо. Позабыл бы, чья она дочь. Сейчас в ней теплится тень от надежды, но после… После она поймет, что стала куклой на ниточке в этой жестокой игре и тогда от неё ничего не останется. Ничего человеческого. Бледное тело станет сосудом мести. Рикон знал, ведь сам это испытал. А сейчас чувствовал себя высушенной до дна жалкой флягой, которая напрочь пуста.       Он сделал парочку шагов сам не понимая зачем, ведь знал, что он будет, обязан молчать, не обмолвиться ей даже тенью слова. — Спасибо. — тихо выдохнула она не обратившись к нему ни взглядом, ни лицом. Всё так же небрежно лаская голову пегой лошади. — За что? — хмыкнул Рикон, ощущая, как желчь во рту становится едкой, а слова тянутся вязкой смолой. — За то, что дважды не отвернулись от меня. Хотя если бы сделали это — я бы не осуждала.       Лошадь всхрапнула, ударила воздух хвостом. Рейнис засмеялась, уткнулась в тонкую шею покрытую лоснящейся шерстью. — Всё равно это вас не спасло. — стараясь сдержать голос ровным ответил Рикон. — Для меня это важно, милорд.       Он развернулся, сделал парочку шагов ощущая спиной её взгляд, колкий, тревожный, пронзительный. Остановился. Пересёк всё расстояние отделяющее их в два шага, Рейнис глядела ему в лицо, выверенно и спокойно, будто выжидала чего-то. И Рикон заговорил. Тихо, приглушенно, почти что шепотом. Они стояли в тени конюшни. Близко. На расстоянии полушага, будто признаваясь друг другу в любви. — Если опомнитесь сейчас — будете жить. Если склоните голову и падете на колени перед королевой Лейной — Вас выдадут за муж за человека, который, быть может, будет с вами бережен и терпелив. Если продолжите им противиться — однажды неудачно свалитесь с лестницы, подскользнетесь на плитах или будете сброшены со стены. Это не стоит вашей борьбы. Я прошу вас… остановитесь.       Её губы медленно расплылись в улыбке. Колючей и тонкой, будто острие на копье. — Даже тот, кто цепляется за жизнь — неприменно умрёт. — прошептала ему в лицо и словно ни в чем не бывало принялась давать сахар проклятой лошади.       Странное дело, у неё внутри столько злобы на мир, столько скрытого яда, но, несмотря на этот яд, или, может, как раз благодаря ему, Рикон чувствует к ней дурацкую, сковывающую тело слабость. Или жалость. Сейчас она так подобна ему в тот день, когда он покинул стены Винтерфелла для свершения мести. Но месть — чувство разрушительное, страшное. Он сам понял это, быть может и Рейнис поймет. Вот только когда поймет — окажется слишком поздно.       Рикон кивнул ей, медленно двинулся прочь, миновал крытый дворик, оружейни, большую стайню. Он сказал бы ей правду, если бы их встреча случилась раньше на множество дней, на множество лун, на год. Но опыт делает нас лжецами.