Танец под небом цвета крови

      В старой хижине на краю болот крыша покосилась, а окна просели под весом замшелых ставен. Изба пахла тленом, мхом, старостью и травой, что пучками сушилась где-то под потолком возле изгнивших от времени балок. Внутри дома никогда не бывало дневного света, лишь очаг горел среди ночи и среди дня бросая на стены скупые, кривые тени, что танцевали на них от заката к часу, когда рассвет золотил небеса. Единственное, чему не было места среди деревянных стен изьеденых зубами короеда — глухая тьма. Ведь ночь темна и полна ужасов. А жизнь — это свет, это исры костра.       Женщина подбросила дров в очаг. Тот зашипел, оскалился красными языками, а после начал медленно утихать. Пламя медленно перетекало в золото-алый. Тянулось к ней своими крохотными бликами, как бывает тянется к матери грудное дитя. А она его принимала, лелеяла костлявыми пальцами, убаюкивала на руках пока оно не засыпало, пока тени вокруг тихо торопливо о чем-то шептали.       На узкой койке лежал человек. Тощий, высокий, с порослью бороды на щеках и усами. Огонь освещал испарину на белом, как мел, лице, а ещё глубокие, затянутые повязкой раны. Он умрёт ещё раньше, чем злая луна украдет солнце и время у дня. Ведьма знала, видела это в пламени.       Дверь натужно скрипнула, половицы раздались хрустом, когда на них ступила человеческая нога. — Бледный всадник, от тебя несет смертью и протухшими душами, тебя здесь не ждали. — тихо проговорила она медленно отступая от пламени, её серую кожу ласкал милосердный жар. — Я пришел сюда не к тебе, старуха. Мне нужно забрать его. — послышалось от двери и мальчишка шагнул ближе к клокочущему рту очага.       Женщина улыбнулась. Самонадеянность так присуща юным глупцам, что на зубах сама собой проступала оскома. — Знаю. — небрежно махнула она. — Но его заберет к себе тьма. За зря притащили. Помогала вам, чем могла. Сейчас не смогу — уносите.       Он стоял перед ней, высокий, сильный, поджарый, а скупой, будто одолженный в долг свет переливался в его светлых, сиренево-нежных глазах, которые казались острей валирийской стали. Старуха помнила его, и его и этот взгляд, который в совершенно другую ночь был не бритвенно острым, а блестящим от рук горячки и жара, влажным от боли и раны, что кровавым цветком раскинулась на спине. Должно быть, единственным воспоминанием о том дне сейчас у него только шрамы. У неё же — терзание на искаженном лихорадкой лице. Мальчишка окреп с тех пор. Луга отпоили поникшее тело цветочным настоем и травами. Ручьи показали, что самые сильные рыбы плывут против течения. Хищники, которые теперь окружают его, научили, что важнее жизни ничего нет, что жизнь — хрупче сухой ветки.       Впрочем, старая ведьма знала — чему быть, того не миновать. Уж ей ли, провидице, не знать это дело? Она предсказывала людям их судьбу — не раз они пытались ее изменить, и что выходило? Ни–че–го! Такая уж судьба у провидиц — знать, и не мочь изменить. Впрочем, судьба — как и у всех людей, ворожей или не ворожей. Для своих беспощадных богов они все едины.       Мальчишка стоит перед ней, замерев за десять шагов у входа, а с ним — жестокость и ненависть к прошлому. На его поясе висит меч, добротный, но отнятый у кого-то другого. А старая ведьма стоит рядом зная всю его судьбу наперёд, множество лет назад она видела её в пламени. Только вот, ей ему не помочь, она усвоила, что судьбу не стоит обманывать, а смерти не стоит вручать подмену в хищные лапы. Его имя Дэймон Риверс, бастард, который родился в стенах Харренхолла, когда бушевала зима и он приведет их к концу, тех кого так упорно старается выгнать из памяти. Он играл своими мечтами, а мечты беспощадно играли им. — Так что же теперь, ощущаешь себя наравне? — лукаво улыбнулась ему она принимаясь перетирать в каменной чаше травы. — Сказывали они мне, что лорденыш стал среди них своим, и свои лордские привычки им не показывает, спит наравне со всеми на траве иль сырой земле, терпит голод, исправно несёт караул ночами. — Я изменился. — ответил мальчишка крепко сжав челюсти. — Изменился? — расхохоталась старуха срывая голос до хрипа. — Это чушь. Люди лишь все больше становятся теми, кто они есть. Выходит, в тебе всегда было чересчур много жажды крови.       Он с трудом втянул воздух, резко сменился в лице, словно что-то резануло внутри до крови. Где-то под сверхмеры рано окаменевшей оболочкой всё ещё жив тот мальчик, что жаждет только признания и любви, он не желает мести, не хочет власти, и может расстаять как льдинка под жаром тепла от свечи.       Его одежда пахла сухим металлом и сталью, до боли знакомый запах, который женщина помнит даже сквозь течение долгих лет. Несмотря на то, что глаза утеряли свой цвет, волосы побелели, а кожа стала сухой, как пергамент. Ничто сильней не будоражит воспоминания, чем запах и пламя. Когда-то этот мальчик пах молоком и зеленью свежей листвы, когда среди темных Харренхольских стен руки матери его к себе прижимали.       Она не удержалась. Подняла глаза, что до этого были прикованы к искрам в горящем костре, смерила его ими, почти бережно, почти ласково. — Смерть едет к вам с королевских земель. Едет вдоль тракта и гремит на множество миль рыцарской сталью. Я видела это вчера в предрассветном костре, а тени, мальчишка, меня никогда не обманывают. Поспеши, тебе нужно вернуться к своим, пока ваши головы ещё не висят на стенах Королевской Гавани.       Он стоял перед ней лишь немного меньше мгновения. А после без слов развернулся на каблуках. Половицы скрипнули проходясь наждаком по сердцу.       Та, чье имя когда-то было Алис Риверс медленно повернулась к пышущим алым огнем внутренностям очага, если долго глядеть в след мальчишке можно нечаянно его узнать, а вместе с тем невзначай заплакать. Но глаза остаются сухими, даже когда внутри их бурлит известь блестящая словно ртуть. Ведьмы никогда и ни в чем не раскаиваются да и слез никогда не льют.