Танец под небом цвета крови

      Королевская опочивальня, будто чертог призраков из страшного сна глядела тенями из мрачных ниш и полуприкрытых ставен.       Эйгон до боли сжал зубы, зажмурил тяжелые веки. Но себя самого так просто не провести.       Казалось, что шелковые простыни из Арбора украшены не кружевом изящно вышитых вензелей, а песочно мелкой стеклянной крошкой. Та врезалась в спину, застревала в голени, вгрызалась в плоть. Эйгону претило это ложе и это место. Ему мешало солнце медленно скользящее лучом рисуя черточку сквозь весь пол, ему досаждал ворох спутавшихся простыней и тепло от чужой, прислонившейся сбоку кожи.        Она прижалась к нему, уткнулась щекой к плечу, а водопад отливающих серебряной сталью волос разметался вокруг, укрывая собой и грудь, и ткань кружевной подушки. Она была женщиной, с которой он хотел прожить всю жизнь до последнего дня. После нее у него не будет никого. Жена — возможно, но только не любимая женщина.       Эйгон боится пошевелиться и шелохнуться, не хочет задеть даже край её безмятежного сна. Ему мало, безмерно мало большой постели, ему слишком тверды подушки и слишком белы простыни. И ночь. Ночь для него теперь тоже слишком длинная. Злые мысли грызут виски, а тучная тень балдахина нависшая сверху проклятьем мрачно напоминает, кто был ей последний хозяин и господин.       Рассвет медленно всполз на раскрашенный переливами небосвод, тот искрился то алым багрянцем, то жидким, почти-что кровавым пурпуром.       Лейна заёрзала сбоку, смешно сморщила маленький, нелепо курносый нос. Но Эйгон не улыбнулся. Улыбаться — всегда было не для него, а с того дня, когда клятвы были произнесены среди септы он и вовсе стал ощущать себя человеком насквозь пробитым стрелой.       Акуратная улыбка, искренний смех и глаза в обрамлении тени густых ресниц — отнюдь ничего не смягчали. Эйгон всего лишь терялся и почти с ней не говорил. Она же, напротив, желала гулять с ним по саду, танцевать и играть пиры, читать вместе книги и прытко скакать на лошади среди леса. Боги, ей не понять, ведь он полжизни пробыл один. Показать кому-нибудь душу, обнаженную, не прикрытую кожей и белой решеткой ребер — все равно что дать этому человеку в руки острый кол, лечь в гроб и сказать: «Ну, давай, не стесняйся, попробуй». Многие не постесняются. Поэтому он отчаянно пытается держать их на расстоянии вытянутой руки, не впускать ни в саднящую голову, ни в безумное от биения сердце.       Быть может, иногда ему самому хочется этого, сильно, до боли и исступления, но Эйгон не подает вида, успевает себя унять. Матушку сгубил гнев, а отца погубило тщеславие. Искренность — ровно такая же смерть, как тугая петля обвившаяся вокруг шеи.       Эйгон пытается стереть с лица и травящие мысли и сон. Прошлое — гиря, привязанная ниже коленей. Если избавься от неё — обретёшь свободу поступать так, как считаешь нужным ты. А не так, как диктуют люди и собственные, почти забытые призраки прошлого. Он правда пытался добиться этого, но каждый призрак был ему слишком дорог и слишком любим. — Доброе утро. — тихо скользнуло вслед за её маленькой, точеной рукой обнявшей его за шею. — Ещё слишком рано, миледи. Не стоит тревожить ваш сон. — Мне неспокойно.       Эйгон неуклюже обнял её правой рукой, сердце в её груди колотилось отчаянно дико. — Расскажите мне. Быть может, я смогу унять ваше беспокойство. — Чинно ответил он выгнув светлую бровь. — Вчера я посетила Великую септу — выдохнула Лейна почти сокровенным шепотом. — Молилась о нашем счастье, Ваше величество. А когда возвращалась назад… Толпа бедняков кричала мне в след гнусные речи, которые я не посмею повторять.       Эйгон стряхнул с себя её руку. Привстал на локтях: — И всё же вы повторите. Лейна зарделась, стыдливо прикрыла глаза. — Они… — она придвинулась ближе, так что дыхание жгло ему шею, а кожу колол озноб. — Кричали, что богам не угодно видеть на троне сына шлюхи с Драконьего камня, что их законный король — Джейхейрис, как истинный наследник Эймонда. — Лейна обхватила его руками, вжалась в грудь, прежде чем вновь прошептать: — Я уверена, что всё это козни королевы Эллин, она-то истинная змея. Даже с темницы способна лить яд в человеческие уши. Поэтому Рейнис стоит оградить от двора, она ведь дочь своей матери и ей свойственно… — Хватит. — Эйгон чувствовал, как гнев и кровь бурлят в самых висках. — Джейхерис исчез, и скорее всего уже принят богами. — Мне страшно, ведь слухи… — Замолчите. — Я всего лишь.       Эйгон швырнул винным кувшином в стену. Сотня карминовых каплей на белой лепнине застыли кучей уродливых, намертво въевшихся пятен.       Он застыл посреди обставленной роскошью спальни изумленно таращась, в зеркало с отражением, что стояло напротив него. Внутри стало дурно от безрассудного блеска глаз, от лица, бледного, злого и обостренного. Боги, от его собственного же лица. В ушах не было ничего кроме хрипа собственного дыхания. В глазах не было ничего, кроме отражения с зеркала, что бестрашно с него смеялось. Раньше он никогда не позволял себе подобной оплошности или вольности. Раньше ему на удивление просто удавалось себя сдержать. Эйгон душил это в себе, тщательно прижигал очаги заразы внутри едкой известью, лишь бы не позволить им прижиться, а ещё чего хуже — разростись. Сейчас же с пальцев медленно утекала до безумия тонкая нить, Эйгон остервенело пытался её удержать, вот только, не удавалось. От беспомощности хотелось свалиться на пол.       Тихое хныканье сзади казалось не громче шелеста ветра. Эйгон обернулся, попытался придать хоть толику, каплю участия к равнодушно-бесцветному лицу. — Миледи, не стоит плакать. — Он осторожно взял её руку в свою. — Чего бы мне это не стоило, но все болтуны на улицах Гавани будут наказаны, и если придется, я буду вздёргивать их на каждой улице и каждом двору. — Повсюду так много врагов… Они все ненавидят нас. Доказательство этому…       Стук в дверь на короткий миг прервал поток её слез, что марали ему рубашку. И стук этот показался для Эгона тщедушным лучом спасения, надеждой которой желать не мог. Он осторожно приложился губами к её лицу, слишком робко, словно опасаясь быть униженным и отвергнутым и выскользнул прочь из спальни, где чувствовал себя будто вор, а в горнице его уже ожидали. — Ваша милость, ворон принес вести от лорда Моутона.—пробубнил старый мейстер не совсем отошедший от царства сна, рукав его был измаран чернилами, от рясы несло смрадом птичьего помета.       Эйгон не спрашивал ни о чём. Всё это уже читалось на искривленном лице лорда Велариона раскинувшегося в бархатном кресле слева. Когда запечатаный свиток наконец оказплся в руках — тело от пальцев к вискам пршибло предательской дрожью. Он схватил валирийский кинжал из недр глубокой тумбы и на шатких ногах побрел к слабому свету от очага. Пальцы подрагивали, нет, начинали неметь, когда лезвие вспороло темный воск и нарушило печатный оттиск.       «Ваша милость, мои земли в огнях. Ежедневно горят гостиницы, башни, остроги. Черная пошесть поселилась в моих лесах и с каждым часом всё глубже пускает корни. Видят боги, по началу я сам надеялась с этим совладать. Но сейчас отдаюсь на милость Семерых и Железного Трона. Мой сюзерен малолетний лорд Талли из Риверрана не пожелал меня поддержать, так как один из головорезов уничтожающих мои владения называется Джейхейрисом Таргариеном и носит драконий плащь. Ожидаю ответа. Ваш покорный слуга.»       Где есть дым, есть и пламя. А на строчках послания и вовсе ревел пожар. Дыхание сбилось, горло внезапно иссохло, Эйгон наспех смочил его третьим кубком вина. — Можно отправить послание лорду Талли, и составить его так, чтобы гадкий мальчишка подумал о том, что его внезапно может настичь судьба его братца. — процедил лорд Велларион хищно сузив глаза.       Эйгон медленно измерил пол горницы вдоль, ощущая, как шаги отдаются под черепом барабаном. —Народ неспокоен. Они начинают роптать. — медленно ответил Эйгон стараясь сдержать и дрожь в голосе и желваки копошащиеся на лице. — Когда на руке гангрена, её отрезают, чтобы спасти всё тело. Речные земли— место, где засела зараза и мы обьязаны её искоренить. — Ваша милость, оставлять столицу сейчас неразумно. — прошипел лорд Аддам пытаясь с силой надавить на последующие слова. — Враги воспользуються случаем, неприменно.       Эйгон вздернул подбородок, выпрямил спину, склонил голову на бок. Попытался вложить больше желчи в слова. Такие же воспоминания остались в нём о отце, о Дэймоне Таргариене, чье имя превращало людишек в пепел. Когда тот отдавал приказы в темной горнице Драконьего Камня — ему никогда не смели дать отказ. — Прикажите гвардейцам собираться, мы отбудем в Речные земли раньше завтрашнего рассвета.