Танец под небом цвета крови

      Темнота вокруг окружала, будто мешок, плотной, холщовой тканью служили каменные глыбы у входа. И только факелы, что отчаянно робко дрожали на сквозняке освещали то, на что ступали их ноги.       Рейнис почти не дышала, запах сырости, влаги, пота и ночных горшков окружал мир вокруг тесным коконом. Десяток раз она была готова остановиться, развернуться на каблуках замаранных грязью туфель, броситься прочь. Ближе к небу. К солнцу. К ветру. Но позади слышался твердый шаг добротных, черных сапог, а впереди мельтешила спина старого, скрюченного вдвое тюремщика.       Камеры слева и справа были пусты. Тут уже слишком давно не держали узников. Поэтому вязкая сырость воздвигла себе чертог среди темного камня и опустевших клеток. Холод здесь стоял неземной, и жарким днём и среди пасмурной ночи. Рейнис выдыхает воздух облачком пара и невольно ежится от макушки и к пальцам ног, кутается в собственный плащ, но тот вовсе не греет, лишь за зря елозит по коже.       Серая, быстрая тень пронеслась мимо них в расстоянии лишь половины дюйма. — Проклятые крысы! — ругнулся тюремщик шаргая тяжелыми сапогами по устланной затхлой соломой земле, местами покрытой грязью, местами бурой, засохшей множество дней назад коркой. — Не бойтесь, они не тронут. — лицо Старка в скупых всполохах факелов на стене кажется высеченым с камня, суровым, резким. Рейнис дарит ему мягкую улыбку в ответ, за то, что этот неотесанный дурак сделал для неё, и за то, что он ещё сделает. Она хочет выпить его до дна. Потому что на дне его глаз плещется смутная вина, а его проклятая честь не может оставить ему покоя. Но вина эта состоит лишь в собственной болезненной гордости Старка. И это сгубит его до тла. Да и пусть, он не создан для партий Игры, пусть умрет ощущая себя героем. — Не боюсь. — Рейнис небрежно кивает бросив взгляд на новую серую тень, что копошится возле выбитого в толще стены проема. — В Красном замке их всегда было в излишке. Когда-то мы с Дэймоном гонялись за ними среди подвалов выискивая в полутьме. Это казалось забавным, пока мои няньки о том не прознали…       Она усмехнулась сизой дымке воспоминаний, но вкус их теперь показался горьким и едким, будто свежая желчь. Может, потому что Дэймон сбежал, слишком легко её здесь оставил. Бросил среди кишащих предательством стен, как только послышался дым пожаров. Ушел, словно крыса удирающая с корабля, когда понял — тот вскоре утонет. Как глупо было верить и ожидать, что бастард превратится в отважного принца. Этой битой в мелкую крошку надеждой теперь заполнена каждая пара обуви. — Помню, миледи. — зашелся хриплым, вороньим смехом старый тюремщик. — Мальчишку тогда едва ли не выпороли, а вас заперли в покоях. Но после вы вновь носились по тем подвалам, неугомонные. — Да, но когда о том донесли и матушке, мои дни заполнили уроками танцев, чтения, валирийского и шитьем, а дряхлая нянька каждый вечер потчевала меня страшными сказками о Крысином короле подземельей. Будто он —исчадье самой приесподней, многоголовое чудище на троне из крыс помельче и корона сверкает на каждой его голове. С ним, будто мантия горностая, приходит лишь мор и голод, войны, горе да бедствия. Глупость, до чего же нелепый вздор.       Вздор, в который девчонка отчаянно верила. Пока не осознала, что верить нельзя никому. А даже если и можно — только с опаской. — Не глупость, миледи. — ответил старик перебирая кривыми пальцами огромную связку ключей на поясе, что будто тянула дряблое тело к земле. — За год до начала Танца в коморах Великой септы прислужники наткнулись на то, чем бабы пугают перед сном ребятню. А был там комок крыс, вопящих и вовсе обезумевших с страха и голодухи, они сплелись воедино, будто срослись друг к другу хвостом и грызли друг дружку вырывая мясо зубами. Кто-то взывал к Семерым, кто-то лишь усмехнулся увиденому, но к началу того же года горны трубили войну. — ропот тюремщика брюзжит, будто стая назойливых мух кружащих над трупом— Вот, пришли уж.       Рейнис замирает перед очертанием окованной сталью двери. Ключ из связки входит в замок, отпирает с обдирающим плоть из ребер скрежетом. Старик вяло шаркает вбок освобождая путь, но её ноги, будто свинцом налитые не в силах сдвинуться с места. — У вас лишь пара мгновений, миледи. — сухо опаляет голос Старка где-то у мочки уха и она решается. Медлить дольше — себе же больней.       Внутри камеры так же влажно и так же сыро, сырость эта пробралась на стену порослью мха вместе с плесенью. Сердце начинает стучаться быстрее. Она остервенело шарит глазами от угла до угла, ей нужно, ей необходимо найти среди крохотной клети гордую женщину, которую знала так много лет — но найти получилось лишь сухопарую, смутно похожую тень согнувшуюся у стены на тюремной койке. — Мама. — слезы, что она пыталась сдержать столько дней проложили себе путь наружу. — В последнее время у меня гостили лишь крысы. — тень медленно поднялась глядя вперед впалыми, выцветшими глазами. Рейнис бы не узнала её в толпе, слишком тощей и бледной она теперь стала. — О боги… — Не зови богов. — мать зашлась в приступе рвущего горло кашля, отбросила темные волосы с лица, но в них теперь была больше соли, чем перца — брось, по ночам здесь совсем не холодно, да и крысы почти не грызут, с ними можно как нибудь свыкнутся, а иногда и поговорить. Я многое им рассказываю, они умеют слушать и слышать. — разве это не одно и то же? — Рейнис ощущала, что давится от собственных слез, но по прежнему стоит на пороге не сдвинувшись с места. — Нет. — Мать указала иссохшей рукой на набитый соломой тюфяк и она, не силясь никак возражать присела подобрав оборки платья, уже не пытаясь сладить с с собственной дрожью. — Мама, я…       Королева прижала палец к её губам, пригладила пепельные волосы. — Стены тоже слушают.       Рейнис смежила веки и закрыла глаза, когда мать закашлялась вновь, сухо, противно, как лай гончих на псарне. Казалось, что кашель режет ей горло внутри, царапает по гортани. — Ты не спросишь меня об отце? — собственный голос был тихим, но всё же надломленным. — Он мертв, Рейнис, и это единственное что я знаю точно. — королева позволила уложить тяжелую голову на колени, Рейнис сьежилась, от легких прикосновений почти невесомых рук. С глаз катились жгучие слезы, хотя она тысячи раз поклялась не зарыдать при ней. — Тебе нужно бежать, но не в Хайгарден, Тирелы спесивы и горды даже больше, чем розы на их гербе. Путь в Старомест тебе тоже заказан, старый лорд Хайтауэр был добр и терпелив, а юнец, что занял его место теперь страдает от слабостей юности. Риверран не откроет свои ворота и не позволит сквозь них войти, их поспешно погибший лорд был сущим мальчишкой, а брат, что теперь стал хранителем земель и Трезубца и вовсе совсем малец. В замке Ланнистеров остались лишь дети и женщины, много их мужчин сгинуло на войне, а поэтому, если милая леди Ланнистер выдаст тебя Эйгону в тот же вечер — её никто не осудит. — Никто не примет тебя сейчас, но, быть может, примут гораздо позже. А значит остается ждать. И делать всё чтобы выжить.       Рейнис вздрогнула, словно кто-то полоснул ножом по щеке, вскочила с твердой постели, до боли вжала ногти в ладони. — Делать всё чтобы выжить? так ты и поступала всегда сталкивая одних лордов с другими, стравливая фрейлин и придворных дам. К чему это привело?       Ярость лизала изнутри, будто жаркое пламя, вместе с ней просыпалась и злость. Рейнис не знала, что жалит её сильнее — собственная слабость? Или слабость той женщины, что сидела подле неё? — К пятнадцати годам мира, милая. — Спокойно ответила мать насмешливо выгнув темные брови. — Разве ты не помнишь главное правило игры?       Рейнис помнила. — Выбирают из двух зол. Большего и меньшего.       Королева поманила её к себе: — Верно, ведь иначе и не бывает, так уж устроен мир. — Кашель прервал её на мгновение. — Основной принцип середины игры — координирование действий фигур, и как раз в этом большинство проявляет слабость. Многие пытаются атаковать, когда их фигуры разбросаны по всей доске без всякого согласования их действий, а в конце концов с удивлением ищут, в чем была их ошибка. Жди. Жди пока Эйгон допустит эту ошибку.       Рейнис покачала головой сделав несколько шагов влево, лишь бы дальше от взгляда матери, что пронзительно буравил её. — Он женится на Лейне через неделю. После она подарит ему наследников, тогда будет поздно. — Этот трон твой. — отчеканила королева тоном, которым раньше приказывала подать блюдо на стол. — Я сделала всё, чтобы ты была к нему готова.       Рейнис криво ей улыбнулась: —Всё? Убила Старка, а после и лордов четырех великих домов?       Мать медленно поднялась с места, и Рейнис ощутила себя ничтожно тонким лепестком, который сейчас сорвут и пустят по ветру. Но ноги королевы подкосились, она почти свалилась на пол содрогаясь от нового приступа кашля. Рейнис бросилась к ней стрелой, помогла добраться к постели, тронула горячий, влажный от испарины лоб, но тут же замерла, когда в згустке сплюнутой на пол слюны различила алые пятна и тонкие нити крови. — Неужели ты и вправду такая дура? — прошептала королева приблизив её лицо к себе — Чтобы убить лордов четырех великих домов нужно быть авантюристом или безумцем. И обе эти черты гремучая смесь Велариона.       Рейнис задыхалась. Во рту не находилось нужных ей слов, всё, что она сумела — судорожно ответить: — Если бы отец был жив…       На мгновение среди окутанной сыростью камеры застыло тягучее, будто смола из бочонка, безмолвие. Две пары глаз глядели друг на друга, такие не похожие, такие разные, но сожаление в них всё же читалось одно. Горькое, терзающее. —Если всё время смотреть в прошлое, — мать обхватила её запьястье костлявой ладонью. — то расшибёшь лоб о настоящее. Назад надо лишь оглядываться. И то иногда… Соберись, королевой никогда не станет хныкающая девчонка.       Рейнис сухо прижалась губами к её щеке. Та оказалась горячей, влажной, соленой.       Она попятилась к двери, попыталась убраться отсюда быстрей, чем едкая волна слез поспешно накроет её, заполнит глаза и раскалит веки.       Тяжелее всего — преодолеть высокий порог. Дальше идти не сложно, главное, до боли расправить плечи, чтобы не свалится наземь царапая пальцами пол.       Она шла коридором под скудные всполохи факелов, не смела оглянуться назад, ведь там осталось последнее, что было ей как-то дорого. Лишь бы не оборачиваться. Только бы не глядеть. И глотать, глотать, глотать все непролитые с глаз слезы.       Каждая новая боль кажется невыносимой, хотя прекрасно известно, что вот — казалась невыносимой прошлая боль, которую ты вынес — стало быть, вынесешь и эту.       Рейнис знала что вынесет. И отплатит им всем. Вдвойне.