Танец под небом цвета крови

      Трава мягкая, как объятья матери, которой он почти и не помнил. Только голос. Только руки. Только карие, большие глаза, так не походящие на его собственные. Всполохи алого пламени в очаге и сумрачный Харренхол — вот и всё, что он сумел сохранить в памяти о том времени. После его начало заботить другое — пиры, вино и девицы, которых хотел отиметь. — Боги… — губы почти не его, сухие, будто пергамент, истресканые. Он проводит по ним языком, но тот такой же сухой и вовсе не делает легче.       Рассветное солнце поднимается на небосклон, взбирается всё выше, светит всё ярче. К полудню Дэймон расплавится, как свеча, а быть может, и того раньше.       Слева — куст густого терновника, справа — опушка с нежной, манящей травой. Он ползет к ней впиваясь пальцами в землю, как змея, на брюхе. В глазах размывается мир, в ушах остервенело стучит сердце и ржание встревоженной лошади. Холодный пот на висках, затылке, шее… везде. Во рту стало пресно и сухо. Ослабевшие пальцы тянутся к застежке дублета, не расстегивают — вырывают с мясом все проклятые богами пуговицы, в немой надежде скользят к внутреннему карману, цепко хватают последний, дурманяще необходимый лист и заталкивают в рот один кусок и второй сразу следом. Кислолист горчит на иссохшем нёбе, но Дэймон упорно жует, кромсает тугое, ещё не высушенное снадобье всеми зубами. И выжидает, ждет, пока сладкий туман окутает весь залитый дымом горячки мир. Пока руки, ладони, колени, на мгновение онемеют, а после под черепом случится маленький взрыв. Тогда и должно наступить хоть какое-то облегчение.       И оно наступает. Дурманящее, сладкое, липкое. Окунает его с головой и тянет к себе, на дно. Барахтаться — бессмыслено, это уже бесполезно. Тяжелые веки, будто налиты свинцом, мягкая травка щекочет влажную от морозного пота кожу.       Его окружают тени, призраки и покои. Покои залитые тягучим смрадом от смерти, горячечным бредом, кровью. Дэймон идет в них, идёт сквозь них, проклиная подгинающиеся на каждом шагу ноги, а после стоит, будто вкопанный, залитый в землю не понимая, куда себя стоит деть. Ему лучше бы здесь растворится. — Она сказала мне в тот вечер, — отец смотрит на него неотрывно, смотрит впервые за несколько лет и на лице его читается горечь и облегчение. — Сказала, что его глаза будут вечно смотреть на меня из бездны могилы. До конца моих дней. Нет, не солгала, проклятая ведьма всё же кое-что знала. Деймон молчит, то ли бред, то ли явь, то ли скопище собранного под черепом жара являют миру лишенные смысла слова и смысл тот никогда и не разгадают. Ему остается только стоять, стоять и глушить собственное отчаянье. — Она была права. — тянется с темной бездны отцовский, отдающей бритвенной сталью голос. — Я и вправду всю жизнь видел перед собой Дейроновы глаза… Твои глаза, потому что ты никогда не был моим сыном.       В череп ударяет раскаленная, будто жаровня, игла. Дэймон впивается пальцами в землю и задыхается. Так всегда, когда отпускает нега, а кровь начинает течь в жилах стократно медленнее. Пальцы тянутся к заветному внутреннему карману. Но там пусто, отупляющая пустота и он начинает выуживать оттуда обрывки, жалкие крохи. Толчет их зубами до онемения языка, сотни раз перекатывает по нёбу. Помогает. На миг глаза застилает мгла. Боль отпускает, жар отпускает, пот не тревожит кожу. Он умирает? Нет, опять проваливается в кислолистный дурман, там солнце не жарит, а запах гниющей плоти не так сильно врезается в ноздри.       Лошадь мчится галопом. Пыль столбами стоит среди ночи, клубится к темным небесам.       Дэймон ощущает себя безумцем, но разгоняет седую кобылу к карьеру. Ветер нещадно ерошит волосы, лезет холодными щупальцами ближе к телу минуя дублет и добротную ткань плаща.       Он не чувствует сам себя, он не знает, что ему делать. В этой жизни — Дэймон не больше, чем жалкая щепка, пока море лжи окружало — ему было хорошо. Теперь же то море иссохло, растаяло, а правда врезалась жестоким ударом под дых. Он не сын короля, никогда им в жизни и не был, всего лишь бастард давно погибшего принца, которого похоронила холодная, ледяная вода.       Его впускают в драконье логово без сомнения, немые смотрители молча открывают стальные створки окованой мрачным узором двери. Каждый дюйм павильйона — до боли ему знакомый, он ведь частенько бывал здесь с отцом. Отцом? Нет, с человеком который его обманул, держал в заблуждении, предал. С человеком на которого он остервенело желал походить во всём, не понимая, что частью его никогда и не был.       Янтарные глаза открылись лениво, смотрели в него, глядели сквозь него. Он не боится, но и не знает, что делает. Его гонит ярость и наспех выпитое вино.       Понимание нагоняет гораздо позже, когда пальцы умелым движением набрасывают седло, когда старый дракон ворчит ощущая отлично знакомую тяжесть на теле. — Прими меня, или сожги.       Если сожжет — Дэймон не пожалеет, это стоит всей жизни прожитой в этом дворце, это дороже всех искривленных презрением взглядов и кратких ноавоучений.       Огромная пасть увенчана сотней кинжально-острых зубов, янтари медных глаз контрастируют с чешуей цвета бронзы. Дэймон лишь мгновение застывает в её глазах, видит в темных зрачках отражение кажущееся искривленным. Вхагар взревела.       «Сейчас или никогда» — полоснула дурацкая мысль под кожей.       Он напряженно цепляется в стремена, вжимается руками в седло, затягивает железные цепи и все засовы. —Doharas— будто заклятие шепчут онемевшие губы. Его Валирийский отвратный, сухой и ощущается, будто наждак на собственном языке.       Вхагар медлит. Услышать «служить» от мальчишки, что лишь пресмыкался в этих стенах множество лет, должно быть, её забавляет, звучит словно тень насмешки. Дэймон и сам понимает, насколько ничтожным и мелким кажется стоя с ней. Небо над ними безлунное, мерзкое, лишь патока насмехающихся с него звезд, глядят, как он остервенело сжимает поводья.       А после огромные крылья с размахом, будто паруса кораблей тяжело поднимаются. В небо.       Солнце режет глаза, словно витая плеть жестко хлещет по коже и телу. Дэймон ёжиться, карабкается, будто навозный червь, желая хоть где-то, хоть как-то укрыться под тенью.       Но тени теперь окружают его везде, склонились и разят потом. Скверно. Кто-то небрежно огрел его по щеке, но ему всё равно. Мозг опять погружается в бездну. — Поднимите его. — доносится голос из вне. — Живой или нет? Рана кажется скверной.       Дробь копыта седой кобылы по навесному мосту — оглушаще громкое среди тьмы. Он сжимает поводья, похлопывает серую по спине и пытается усмирить встревоженный бой в собственной грудной клети. У него теперь — есть дракон, но всё то, что случилось в драконьем логове до сих пор кажется то ли бредом, то ли дурманяще сладким сном. — Открой мне ворота, Рональд. —бросает очертанию с алебардой в руке.       Но Рональд всё ещё не спешит, медленно отставляет древко, поправляя тисовый лук на спине и осторожно, глядя, будто вор, то вправо, то влево подзывает его поближе, к тени, к стене. — Нет, не стоит оно того. — стражник покачал облысевшей от времени головой вдоль подбородка и шеи обросшей седой щетиной — Неладное там творится. Среди ночи созвали совет, но с вошедших в тот зал до сих пор никто и не вышел. Многое сейчас говорят, но как было взаправду — никто не знает. Кажется, Эйгона желают короновать. — Ты опять начал пить на посту? — кисло скривился в ответ ему Дэймон — Что с того? Многие его не поддержат, а королева…       Стражник резко встряхнул головой, словно гнал от себя омут горячего эля. Оглянулся вокруг выжидая различить хоть что-нибудь в полутьме. — Её заточили в подземельях. Убирайся отсюда, глупый ублюдок, уже час тебя ищут, а к утру будет не сдобровать и тебе и мне. Убирайся прочь из столицы. Пересиди где-то тройку дней, пока буря не успокоится. Не наше с тобой, мальчик дело неурядицы этих королей. — Вон он! Держите! — послышалось где-то слева прежде чем в уши врезался топот закованных в латы ног. — Прости меня, мальчик — тихо просипел Рональд остервенело огрев лошадь Деймона наотмашь со всей силой, что имелась в закованной латной перчаткой руке.       Кляча всхрапнула и понеслась, по навесному мосту, что теперь казался стократ длиннее. Дэймон остервенело вцепился в поводья. Остановить осоружную тварь — не по силам, главное — удержаться в проклятом седле. Он пронесся над вырытым перед воротами рвом, почти миновал последний фут земли освещенный дрожащими факелами, когда позади, почти на грани шума залившего уши послышался шелест стрел, треск тетивы, брань стрелков накладывающих древка из колчана на дуги.       Дробь копыт крушит разгоряченный мозг.       Два пристрелочных выстрела вогнались в ограду далеко слева, но шелест не стишился, напротив, опять долетел, ещё громче, ещё настырнее. Дэймон пригнулся, вжался лошади в шею, зарылся в серую шерсть, вогнал в гладкие, лоснящиеся под светом бока пару ударов шпор.       Ещё дюйм, ещё миг, ещё половина мили, но злые птицы с стальным навершием поют справа, щебечут слева. Дэймон не смел оглянуться, оглянешься — значит погиб. Но молочно-белое оперение то тут, то там, то везде, вгоняется наконечником в мостовую. А после жало вогналось в него. Вошло как-то боязко, тихо, осторожно скользнуло из-за спины, кольнуло под лопатку и боль прошлась по спине, после неспешно двинулась к шее. Через миг и без того темный мир потемнел, или же это зрачки его глаз, что помутнели от жара стекающей вдоль хребта влаги крови.       Он ударил серую в круп, начал петлять среди узких проулков избегая больших кварталов. Шелест стрел уже не слышался за спиной, но оттого и боль ощущалась гораздо резче.       Ночь. Когда он сотый, а может и тысячный раз попробывал открыть тяжелые, будто склеенные липкой смолой, веки, луна тучной, белесой тенью всползла на затянутый звездами небосклон.       Жар, кажется отступил. Осталась лишь боль, боль и повязки напрочь пропитавшиеся гноем и кровью. Боль не имела форму. Сплошные острые грани, иглы и лезвия. Боль имела вес — руки выламывались из суставов, не слушались ноги. Боль имела вкус и запах — вкус рвотной желчи, запах крови и сладковато-мерзкой гнили.       Но всё это душил, утолял собой огромный, хрустящих сухой древесиной костёр вокруг которого собрались темные тени. Дэймон оглянулся вокруг, отрешенно и равнодушно. Тяжелую голову обнял цепкими лапами сон. И кто такой Дэймон, чтобы как-то ему воспротивиться. — Добить бы его. — тихий голос смешался с треском дров в разожженом вдали костре. — Как пить дать, говорю вам, не выживет. — Погляди на него. Рана гноится и ей уже больше недели. — ответил другой, пониже и побаситее. — Если Неведомый пожелает — сам к себе пусть берет. А если нет, то возьмут другие. Малец то из благородных. — Может выторгуем чего? — Петельку на шейку. — Посмотрим. — А я дублетик себе возьму, шибко хороший уже дублетик. Чуть кровью замаран, да и что с того ведь… Что с того было Дэймон уже не слышал. Ему снились ветер и сильные крылья. Ему снился полет.