Танец под небом цвета крови

      Казалось, под ногами не каменный пол, а зыбкие пески горячего Дорна. Один неверный шаг, ошибка, отступ вправо, поворот влево — земля под ногами превратится в тягучий кошмар.       К счастью, королям не свойственно ошибаться. Иначе Эйгон застыл бы посреди комнат, как восковая статуя сотню раз перебирая в мозгу мгновение, когда первым своим указом вынес приговор сиру Кристону, позволил его убивать, истыкать в нечестном бою острой сталью, будто свинью на забое. Но короли не ошибаются, лишь скупо морщатся от вида залитого кровью плаща и крика, что срывается с губ королевы. Уже не королевы. Теперь всё, что осталось ей — проклятия и жгучие слезы тонко чертящие дорожку на впалой щеке. Кажется, впервые за тысячи лет она стоит перед ним уязвимой. Это забавит. Доводит к улыбке. Ещё мгновение назад она вошла в этот зал держа себя гордо и так безупречно. Сейчас же в остекленевших зрачках застыл страх. Эйгон был готов черпать его, лишь бы упиться этой беспомощностью и охмелеть. Теперь гнусная сука оказалась на его месте. — Тебя стоило убить ещё в малолетстве. — шипит ему в лицо, словно загнаная в угол кошка окруженная злыми псами. — Убить вместе с твоей безумной матерью и взбалмошным отцом. Тебе не будет места на троне. В тебе нет силы, нет стали, пустой, безвольный сосуд залитый собственным ядом. — Вашим ядом, миледи, от вас я его и копил.       Эйгон кривит губы от злобы, внутри медленно воспламеняются костры насильно забытых обид. Короли не ошибаются. Но убить её следующей — всё же будет одной из огромных ошибок. Чересчур много власти до сих пор в её тонких, тщедушных руках. — В темницу её. — чеканит гвардейцу лорда Велариона стоявшему справа. — Заковать в нижних ярусах подземелья и не кормить тройку дней, пока не вымолит прощение за каждое слово.       Недоумение застывшее в синих глазах способно вызвать лишь смех. Куда же делось её привычное спокойствие и надменность? Испарились. Остались в вчерашнем дне.       Когда двое гвардейцев хватают её в свои руки — она не сопротивляется, знает, что это напрасно. Может, её мир сейчас и сломался, дал трещину в неподходящем месте, как и мир Эйгона множество дней назад, но ей хватает духу почти не подавать вида. Не хочет позволить ему наглядеться. Может, им и вправду следовало убить его, что ж, не его вина, что все они так оплошали.       Эйгон выходит прочь вслед за ней. Минует повалившихся на пол лордов, будто мешки доверху наполненные овсом. Старается не глядеть в искореженные ядом лица.       Чтобы переступить расспластанное на полу тело Коля — нужно переломать себя едва ли не в дюжине мест. Но сапог всё равно слегка касается красной лужи марая начищенный к блеску носок. Мерзость.        Его вырывает тут же, едва ли успев переступить высокий порог и скрыться за угол, благо, никто не смотрит. Если увидят — посчитают его слабаком. Горькая желчь заливает и травит всё. Он скрючивается в полутьме, прощается с сытным ужином. Нет, ему положено быть сильней, но как быть сильней, когда подводит собственный желудок? — Держите, Ваша милость. — чужая ладонь тычит ему под нос вышитый платок с волнами на кайме. — Не волнуйтесь, с многими это бывало.       Эйгон поднимает глаза к лорду Велариону слабо прикрывшись вымученной улыбкой, на глаза наворачиваются слезы, горький вкус прижился на языке. — С Эймондом никогда не бывало.       Лорд Аддам хмурит светлые брови, ободряюще хлопает по плечу. — Потому что он был чудовищем, Ваша милость. — Обьясняет будто несмышленному мальцу. — Вы никогда не станете ему подобным.       Слова успокаивают, действуют утоляющим боль бальзамом. Эйгон кивает, но налитая свинцом голова кажется чужой и ему не подвластной. Он не станет подобным Эймонду Таргариену никогда, тот жил благодаря чужому страху и крови, Эйгон же хочет завоевать их преданность и любовь. Когда-то матушка говорила, что хороший правитель никогда не вредит своему народу, говорила гораздо раньше, чем потеряла его сестру, отца и всех братьев. И стала той женщиной, которую он боялся, перед которой дрожал. — Мой король, — голос лорда Велариона спокойный и тихий, как море перед приливом. — Людская молва слишком зла, но вам стоит понять, что лишь боги решают кому быть правителем.       Эйгон уперся в шершавую стену выискивая опору. Слова будто скользили по нему мимо, стекали, не оставляя следа нигде. Перед глазами стояла иная картина. Матушка сидящая на Железном троне, а после… она же на погребальном костре. — Выходит, боги это вы и я, милорд? — кисло протянул он борясь с желанием сплюнуть гадкую слюну на пол. — Не богохульствуйте, вдруг прознают септоны.       Лорд Веларион медленно покачал головой. — Нет, ваша милость, боги они ведь везде. Боги — это лесная чаща, неосторожно пущеная в полет стрела, вино с каплей Душителя, на всё это была их воля, разве не так?       Эйгон утирает рот рукавом дублета, небрежно и резко, Хотелось вот так же стереть с памяти этот день, эту ночь, это заседание малого совета. Он боялся. Боялся короны, боялся трона, боялся себя. Вдруг окажется, что всего этого он не достоин. А все жертвы на алтаре короны — за зря. Нет. Этого не будет. Короли ведь не ошибаются. Никогда. — Определенно, милорд, иначе этого и не случилось бы.       Лорд Веларион подходит к арочному окну. Стоит мгновение глядя на угасающие огни столицы. — Но сегодня нам стоит устроить ещё кое-что. — его голос полнится безмятежностью, будто лорд Аддам знает что делать всегда. Эйгон же продал бы душу за это умение. — Что-же? — ноги едва ли несут его чтобы тоже встать у окна. На воздухе лучше, ветер ерошит волосы и обдувает шею. — Приставить к покоям Рейнис тройную стражу, а бастарда заковать в цепи и попытать. — Нет. — Эйгон чувствует, как лицо наливается краской. — Нет. Ни за что, милорд. Я не хочу держать их в заточении, не буду приказывать мучить мальчишку, он всего лишь бастард!       Лорд Веларион лишь пожимает плечами. — Вы всего лишь поменяетесь с ними местами. Ваше заточение в этом замке длилось не один год. Нужно показать силу, и если не сделать это сейчас — многие посчитают вашу доброту за слабость. Соратников Эймонда пока хватит на то, чтобы отнять вашу власть, ведь та не успела окрепнуть.       Эйгон сомневается. Он не хочет быть жестоким, не с Дэймоном, который рос в этих стенах с клеймом сына шлюхи из Харренхолла, не с Рейнис, которая всего лишь заносчивая дура способная толька очаровывать красотой глаз. Но в их жилах тоже течет кровь дракона. Кровь проклятого Эймонда, которую не вытравить и не перековать. Мир полон жестокости. Жестокость окружает, лежит в основании городов и стен. Дыхание ее повсеместно. Всю жизнь Эйгон пытался избегнуть ее. Но она сама его нагоняет.       Королевская Гавань за распахнутым настежь окном мерно дремлет под угасающий звон печального колокола. На улице не светят фонари, не возвращается с попойки толпа охмелевших зевак. Штандарты на башнях опущены, стража на стенах сменяется тихо о чем-то бранясь, а в окне оружейни напротив догорает забытая кем-то свеча. Но взгляд приковывает другое. Тень птицы на фоне луны и звезд, что кажется почти черной. Чернильное пятно на фоне темного мрака. Она поднимается мерно, медленно набирает высоту и взлетает вверх. Кружит у руин и строений драконьего логова. После взбирается выше, прямо к белесой луне, к ярким звездам сложившим созвездия. Странная птица, и крылья у неё большие, и хвост огромный, будто укрытый лоснящейся чешуей.       Эйгон разглядывает её не больше мгновения, прежде чем судорожно выдохнуть: — Проклятье, это дракон…