Танец под небом цвета крови

      Пальцы касаются водной глади — и та расходится рябью.       Забавно, но за мгновение вода опять станет слишком гладкой, пока заново не встревожишь её рукой. Рейнис тревожит. Раз за разом, околдовано глядя на мелкие волны исчезающие в медной бадье. Кипяток жалит кожу. Недостаточно. Мало. Мало. Служанка вновь подлила ещё.       Вокруг, будто ореол удушающего тумана поднялась завеса из пара осторожно сводящая с ума и окунувшая в полусон. Спать нельзя, иначе утонешь, никто не поможет да и незачем им помогать. Кто она им теперь? Заноза на мизинном пальце.       «Кипяток остывает» — прошибает сознание злая мысль и она начинает тереть, до боли, до скрипа, до красноты, лишь бы соскрести с себя не пойми что и не пойми зачем. Ногти оставляют следы алых полос на коже. Никто не мешает, слуги застыли поодаль, поникли в своих углах. Они привыкли? Нет, не привыкли, в первую ночь она превратила покои в пекло, во вторую сбила костяшки в кровь колотясь в наглухо запертую дверь, третьей ночью ей закрыли и окна, глупцы, она бы не спрыгнула, хотя бы потому, что никогда не была Джейхейрой, ей не здаться на милость пик сверкающих в полутьме. Четвертую ночь она просидела молча, тихо настолько, что стража входила трижды с опаской глядя, не обезумела ли она в своем мрачном владении тишины.       На пятую ночь дверь покоев мерно открылась, Рейнис вздрогнула, почти побежала к проему, но проблеск надежды угас, растворился в обсидиановых зрачках, что стояли напротив. К ней прислали старую септу. Согбенную дуру, что ровно к рассвету твердила, что нужно молиться, боги услышат, помилуют, снизойдут. С восходом солнца Рейнис послала старуху в пекло.       Ещё три дня и четыре ночи в покоях была лишь она, полутьма, злые воспоминания. Но люди её оставили, бросили все попытки исправить, излечить или вразумить. Ей незачем вся их жалость, терпение и сочувствие, ведь всё это соль, а рана ещё слишком свежа, не успела покрыться коркой.        Всё кончилось с наступлением этого дня, рано утром, за час до рассвета, когда распахнули ставни, а снаружи донесся звук горнов и барабан. В покои целым роем влетела толпа служанок. Одни наполняли ванну, другие выуживали из сундуков её лучшие платья из шелка и груды другого тряпья.       Рейнис глядит на них следя за напряженными лицами, вот так же они копошились в день её именин с утра, а после полудня мир Рейнис рухнул. Громко, неисправимо, так страшно, что гул до сих пор отдавался в её ушах, а вместе с ним и звонкое: «Король умер, да здравствует правление нового короля».       Сегодня его должны короновать. Увенчать курчавую голову не принадлежащей ему короной. Помазать септонским елейем, назвать Защитником государства и хранителем семи королевств. В великой септе соберется толпа народа, сотни лордов, десятки домов, тысячи стюартов, рыцарей и их сквайров, туда было велено явиться и ей. Королям не отказывают, делают то, что должно. Вот её и собирают, как мертвую куклу из дерева. Оболочка снаружи — отличная, внутри — изьеденая червями до тла. — Рейнис, пора одеться. — сладкий голос девицы жалит в сплетение черепа, брюзжит возле уха назойливой мухой.       Маленькая леди Веларион застыла где-то там, ещё на пороге комнат, заносчиво вздернув курносый нос, гордо вскинув остренький подбородок. Рейнис смеется, знакомое выражение непреклонности, такое же вовсе недавно было и у неё.       Тепло от воды вызывает мурашки на коже. На мгновение кажется, что её ничего не болит. Кипяток растворяет в себе, заботливо отупляет.       Но к ужасающе ясному слуху долетает тихие, будто шепот листвы, шаги. Тоненькие пальцы-прутики тянутся к ней, хотят пригладить намокшие волосы. Но останавливаются в дюйме от влажных локонов, застывают, когда взгляд Рейнис врезался ей выше сплетения ребер. — Выйди отсюда вон. — Каждый растянутый слог осипшего голоса кажется незнакомым. — Мне нужно увидеть мать, или нет, не так, сейчас же позови сюда Дэймона.       Лейна поникла, всё ещё улыбалась, но с ней дрожали и уголки её тонких губ. — Рейнис, я ведь тебе не служанка, — Она осторожно усаживается, на край огромной бадьи смущенно обмахиваясь павлиньим веером. — знаешь сколько я упрашивала отца, чтобы позволил увидеть тебя. Хотя бы за это можно быть благодарной.       Лейна важно поджимает губки, хлопает длинными, светло-пепельными ресницами, но Рейнис чувствует кожей зачем здесь эта маленькая змейка-притвоищица с лицом ангела. Поэтому без сожаления жалит первой. — Не служанка? а кто же ты, Лейна, тогда? — Рейнис поджала к подбородку покрасневшие от горячей воды колени, медленно попробовала на вкус все собранные вместе слова, чтобы полосовать ими будто лезвием, ранить как можно дольше, как можно усерднее. Пусть шрамы останутся навсегда. — Нет, молчи, я сама припомню. Дочь предателя. Придворного пса. Дочь прихлебателя Эйгона.       Девчушка на краю медной ванны теряет терпение, а вместе с ним и бледный оттенок лица, теперь она больше похожа на форель на знаменах Талли, чем на знаменитого морского конька собственного дома. — Замолчи. Теперь я, Лейна из дома Веларион, дочь десницы короля, невеста короля, а вскоре и твоя королева. — та ли это малышка, что с обожанием в каждом взгляде гуляла с ней раньше в саду? Тогда Рейнис едва ли её замечала, она всегда упускала многое, ей всё это было нипочем. — А теперь подумай, а после спроси у себя, кто ты здесь, Рейнис? Твой ненаглядный отец погиб.Твоя мать заточена в подземелье, она убила четырех лордов с помощью яда и вскоре ей будет назначен суд. Твой дорогой братец-бастард сбежал. Улизнул с замка раньше, чем прозвучал звон колокола. Говорят перед этим он пытался украсть дракона, но его уже ищут и ему уготована казнь. Ты осталась одна, Рей. Не пытайся себя уничтожить.       Горло сдавливают тиски, глаза щиплет, но единственное на что Рейнис способна — Сдержать жгучие слезы раньше, чем те увидят свет. — Убирайся. — Она кричит. Криком страха маленькой девочки, которую предали, но Лейна не знает, резко вскакивает с места на краю ванны и убирается прочь.       Рейнис скомкано выдыхает.       Вода в бадье слегка теплая, не горячая, Рейнис поднимается кутаясь в полотенце и позволяет им собрать себя на эту маленькую, но слишком жестокую войну. Цвет её брони — густо синий, высокий корсаж на полтона темнее затягивают надежно, так нужно, чтобы вся она не рассыпалась под тысячью взглядов, улыбок и здравиц предназначеных вовсе не ей. Волосы собирают туго, Оленна ладит с них низкий и гладкий пучок с черной, полупрозрачной сеткой, невзрачный, слишком похожий на вдовий.       Сквозь внутренний двор её ведут не по главному ходу, тащат у оружейных по маленькому, крытому сверху мостику с резными перилами с старого дуба и скрипящих под ногами досок. Она замирает на мгновение слыша знакомый звук железа бьющего о железо. Единственное, что никогда не меняется — западный двор. Там всё так же бряцает сталь и стоит холодный запах оружия, только вот Рейнис уже не семь, а на тренировочном поле не Джейхейрис с Деймоном, она не может хлопать в ладошки и весело хохотать махая отсюда им. Теперь она одна. Пытается вспомнить всё чему научила мать, но каждый шаг по мостовой, будто пляска на жарких углях жалящих болью кожу.       Её ждет карета с зарешеченными мелким узором окнами. — Посадите меня сразу в клеть. — небрежно фыркает пытаясь остаться собой принимая руку гвардейца помогающего взобраться вверх по ступеням.       Внутри душно и слишком темно, пахнет старостью, пылью, пролитым на пол элем. Прекрасное место чтобы вновь окунуться в липкое чувство собственного унижения. Когда повозка изволит тронуться — Рейнис едва не слетает с твердой скамьи.       Солнце жарило стократ настырнее, чем обычно, спертый воздух внутри деревянной коробки был способен свести с ума. Она осторожно отбросила изъеденные молью занавески и уставилась в медленно протекающую картинку улиц, тощих мужчин и женщин, детей, что валялись в дорожной грязи весело хохоча. Рейнис поморщилась, блошиный конец всегда казался ей земной преисподней, скопищем похоти, блох и отбросов пропитавших улицы с начала и до конца. Когда они покидали замок — она всегда упрашивала отца миновать этот гадкий квартал обьездными путями, чтобы спину не сверлили взгляды оборвышей и голодных сирот от которых тело бросает то в холод, то в жар.       Лошади мерно тащили повозку ещё больше мили, но улица всё не кончалась, а зной всё не отступал, вместе с ним явилось и гадкое, злое зловонье, заползло сквозь узенькие прорехи в окнах, удушливо начало усыплять.       Она распахнула глаза, когда карета остановилась. Так же резко и быстро, как и тронулась, но в этот раз она всё же слетела с места больно ударившись в обивку двери краем виска.       Они прибыли? Рейнис медленно поднялась и приподняла старую занавеску. Всё та же улица, всё те же скосившиеся дома с зияющими бедностью окнами. Возница что-то громко кому-то кричал, лошади беспокойно ржали где-то за окнами.       Рейнис поежилась, потянулась к хлипенькому засову чтобы запереть шаткую дверь изнутри. Не успела. Её внезапно опередили. Вырвали засов с мясом и с силой от которой она не удержавшись вывалилась за ним вслед свалившись в дорожную грязь. В глазах потемнело, должно быть, она ударилась головой в колесо. Земля под ней оказалась влажной и липкой. Она поползла, осторожно, на четвереньках, потому что сердце остервенело стучало в ушах. — Ей, Рыжий, держи эту мелкую суку, она, кажется, хочет от нас сбежать. — гнусавый голос послышался где-то слева.       Она мало что видела сквозь растрепавшиеся напрочь волосы, сквозь вспыхнувшие под веками огоньки ярких звезд, но продолжала упорно перебирать руками пытаясь скрыться, зарыться в дорожной грязи. Пользы от этого было ничтожно мало. Её вздернули на ноги ухватив за затылок и яркий свет внезапно ударил в лицо. Теперь Рейнис видела всё: двоих громил стаскивающих трупы возниц с козел. Ещё тройку уже взобравшихся внутрь кареты и выискивающих сундуки. — Ничего, Боров. — выкрикнули оттуда высунуа изнутри укрытую язвами лысую голову. — Ни медяка с ней нет.       Здоровяк крепче сжал руку на затылке. Рейнис вскрикнула, на глазах проступили слезы. — У меня и вправду ничего нет… — Ничего нет? — искривился другой толстяк поджав пухлые губы. — Как же ничего, девица? А вдруг я найду.       Он сорвал с неё бриллиантовые сережки, подарок матушки на одни из её именин, но ком закупорил горло и она не сопротивлялась. Следующим стало ожерелье из белого нефрита, кольца с пальцев, золотой браслет. — больше ничего нет… — шептала она уставившись на острый кинжал на поясе широко распахнутыми глазами. — А если ещё вот тут поищу? — заухмылялся здоровяк сверкая гнилыми зубами.       Хищные пальцы сцепились на её горле, вжали в хлипкую стену напротив, принялись сжимать подол платья раздвигая нагие бедра, поспешно пытаясь расстегнуть ремень скрепленный на поясе.       Липкие губы дотронулись к виску, шее, медленно приложились к щеке. Поначалу Рейнис кричала, после пальцы сдавили сильнее и с губ срывался не то хрип, не то жалкий стон. Она до боли зажмурила веки, как в детстве, когда видела дурной сон. Только вот этот сон совсем не желал прекращаться, грубые пальцы скользнули по внутренней стороне бедер.       Мир вокруг застыл. Сжался к размерам мелкого зернышка, а в центре его — цепкие руки и гнилая улыбка на половину улыбающегося лица. Её больше не занимало бряцание стали, топот конных, ржание лошадей. Она не решалась даже пошевелиться. Пока брызги горячей крови из глотки напротив не брызнула ей в лицо обжигая горячими каплями кожу.       Рейнис хватала воздух, будто забытая где-то на берегу рыба, судорожно пыталась опустить изорванный в клочья подол, после бессильно скользнула на землю безуспешно пытаясь прикрыться хотя-бы ошметками. — Иные побери! — ругнулся мужчина появившийся из проулка, когда заметил её, сьежившуюся и дрожащую у основания стены лачуги.       Северянин — сразу поняла Рейнис и по говору и по эмблеме Амберов вышитой на плаще, но всё это уже не имеет значения. Весь смысл затерялся где-то между этой дорожной грязи смешанной с свежей кровью. — Милорд! — позвал второй северянин пряча меч в залитые кровью ножны.       Она не решается даже пошевелиться, труп верзилы до сих пор лежит прямо у её ног, ухмыляется ей кислой и мертвой улыбкой. — Ваше высочество? — чужой голос внезапно поник, снизилися почти что до шепота. — Принцесса Рейнис.       Собственно имя кажется ей чужим, она потеряла его, оно выскользнуло из оборок изорванного в клочья платья.       Её поднимают с земли, но она дрожит от кончиков пальцев ног и к макушке. Колючий плащ на плечах чужой. Пахнет хвоей, лесом, снегом? Рейнис жарко и без того, но она кутается в него пытаясь свыкнутся с мыслью, что мир за стенами замка хуже, чем росказни нянек и слуг. Он хищный и злой, ненавистный ей и дикий.