Танец под небом цвета крови

      Рассвет этим утром казался прекрасным, Рейнис следила за ним невзирая на холод осторожно целующий пальцы ног. Не смела ни разу моргнуть — если моргнуть всё пропало.       Когда солнце всплывет из-за черты, что отделяет пылающий заревом горизонт— нужно загадать желание, но главное — ни на миг не сомкнуть веки, как бы не слепило, как бы под ними не жгло. Отец научил её этому на третьи её именины. В тот день с неба летели белые хлопья, а черпичная крыша походила на грузный сугроб с сосульками льда обрамлящими краи будто пики, но она загадала, чтобы в гавань пришла весна, и вскоре снег начал таять, а холода отступили.       День обещал быть чудным, наконец отпустил удушающий зной, сад буял распустившимися цветами, а в чертоге копошились служанки накрывая обеденный стол. Там подадут ежевичные пирожные с сливочным кремом, варенье из сладких персиков и её любимый, лимонно-вишневый пирог. День просто обязан стать самым чудесным. Рейнис будет любезничать с каждым с толпы гостей, принимать поздравления, покорно кивать головой и снисходительно улыбаться следуя в танец с очередным, представленым ей юным рыцарем, но последний свой танец — неприменно отдаст лорду с севера. Её забавлял этот Рикон Старк. Будет чудно смотреть, как под каждым небрежным касанием в нём плавится холод, стекает северный лёд. Он будет её. Ведь всё загаданное непременно сбывалось, только не Дэймон, видимо, боги сотворили его для другой.        Она одела любимое платье, густо красное, оттенка рубина переливающегося на свету. Приказала завить себе волосы, украсила их шпилькой с темными аметистами. В отражении зеркала внимательно глядящее на неё изящное изваяние сложенное из белого и темно-красного. Прелестно. Смотрится хорошо. — Милая, ты так бледна. — Рейнис взяла маленькую леди Веларион под руку и медленно поплыла вдоль огромных кустов чайной розы доставленных из Хайгардена сквозь Простор. — Я плохо спала в эту ночь, ваше высочество. — тихо отвечает девчонка, шаркая подолом, что путается возле ног.       Рейнис небрежно кивает, будто не всё равно. Сон для того и сон чтобы рассыпаться туманной рябью с рассветом. Знала бы маленькая глупышка Лейна сколько Рейнис видела этих снов. Те приходят к ней каждую ночь. Травят разъедая ядом под кожей, но к утру исчезают. В этом и прелесть снов. Они никогда не сбываются. — Они обьязательно найдут его, Лейна — Рейнис мягко приобняла её за плечо, так обнимают несмышленую девчушку, когда желают утешить после потери куклы. — Отец сам отправился на поиски, а он уж неприменно отищет его.       Иначе и быть не может. Отец ни за что на свете не пропустит день её шестнадцатых именин, а значит вот-вот вернется, прижмется сухими губами к её лбу, огладит шелковые волосы. Ему не присуща нежность и груда изящных слов, но в этом коротком, выверенном поцелуе Рейнис видит больше причин для счастья, чем в груде подареного ей бархата, драгоценностей и шелков.       Она хотела сорвать себе розу, ту, прекрасную, пламенно алую, такими любуется весь Простор. Но рука где-то дрогнула, а острый шип зеленого стебля кинжалом врезался в плоть. Рейнис вскрикнула. На молочной белизне, с проступающей синевой каждой венкой кожи, медленно засочилась кровь. — Принцесса, о боги… — старая септа белая, будто снег казалась обломком мела в своей светлой, просторной рясе.       Рейнис поморщилась сглотнув колючую боль. — Неужели Джейхериса не нашли? — Не нашли. — Старуха зажала рот сухопарой рукой смахнув с пергаментно-тонких век проступившие наспех слезы. — Семеро не сжалились, миледи. На отряд налетела стая безумных волков. Лошади взбесились, напрочь растеряли рассудок. Понесли. Говорят, кто-то стрелял из лука, в суматохе и чаще… его милость схлопотал стрелу.       Она побежала. Не заботясь, что платье помнется, а прическа утратит лоск. Понеслась по длине коридоров не слыша позади и впереди ничего, кроме дикого, прерывистого боя своего сердца в жилке под кожей. День обещал быть чудным, но померк, солнце на небе пекло в затылок хуже горячей жаровни. Рейнис спешила, новые туфли резали ноги, растирали лодыжки в кровь. — Отец! — она влетела в покои растолкав мейстеров и прислугу.       В груди застыл встревоженный вздох. Рейнис ждала увидеть его в своем черном, плотно обтягивающим плечи дублете. Сидящим в кресле, мрачно перебирающим кипу сверх меры собравшихся вместе листов. Вся рана должна быть не больше ничтожной царапины. Рейнис верит, ведь это её отец, несгибаемый и непоколебимый, заговоренный на жизнь, непреклонный ни перед людьми ни перед богами. Но стул и стол оказываются напрочь пусты. Взгляд сам собой отчаянно метается к открытому настежь окну, к резной громаде огромного подоконника, где так часто подолгу сидела в детстве. Он ведь тоже часто любил там стоять, смотреть на город, залив и синеву неба, на почти отстроенное драконье логово, на сад и тренировочный двор. Пустота — вот что стало единственным ответом на все скопившиеся вопросы. Рейнис неспокойно и дурно от слабости собственных ног. Ей трудно поверить, пальцы немеют, губы пересохли и не способны вымолвить даже слова. Она уже не бежит, будто мышь крадется сквозь горницу дальше, вслушиваясь в каждый тревожащий тишину шорох ног, но спертый воздух с скованной страхом груди всё равно замирает и тонет, когда перед глазами открывается новый, разбивающий её вдребезги, вид. — Отец… — уже не кричит, только шепчет на выдохе, в окоченевшем за мгновение горле больше не находится места для слов.       Ей страшно. Страх парализирует тело, отупляет мозг, шипами острее кинжалов врезается в кожу. — Рейнис. — Повязка просочившаяся кровью пересекает грудь, но важно лишь то, что её имя слетело с его губ тщедушно, почти неслышно. Раньше он произносил его так, что каждый слог растекался жаром под кожей, разгонял кровь в тонких венах вызывая дурманящее тепло. — Не плачь. Слезы выедают глаза, а они у тебя слишком красивые, не чета моим собственным. С именинами, девочка, подумать только… шестнадцатый год.       Она не упала. Сползла на пол у края постели безвольной тряпицей с подрезанными поджилками ног. — Нет, молчи, я прошу, отец, мне уже всё равно, всё это не важно.       Её удивляло, почему в покоях нет мейстера, почему он не поит его маковым зельем, почему не делает жгучих примочек, не варит отваров из трав и сухих порошков. Почему на лицах вокруг застыло дурацкое, лишающее рассудка и разума выражение. Эти вопросы рвали ей душу, кромсали сознание, делили на тысячи непонятных кусков. — Не всё равно, Рейнис. — он сжал ей ладонь своими сильными, цепкими пальцами, прижался к ней холодным касанием губ. Таким холодным, что мурашки укрыли ей шею. — Всю жизнь я был вторым сыном второй жены, ты никогда не узнаешь каково это… Я не хотел становиться отцом. Знал, что моим детям не достанется ни власть, ни трон, лишь один пустой титул. — Он дышал тихо, мерно, но тяжело. Рейнис застыла вслушиваясь в бой его сердца. Один удар, второй, боги, какие же они тихие. — Но когда я впервые взял тебя на руки такую крохотную и слабую, едва ли способную даже дышать. Ничего в этой жизни я ещё не боялся столь сильно, как того, что ты умрешь у меня на руках. Кажется, с ночи твоего рождения я уже не спал спокойно, опасался, что не смогу уберечь тебя. Я никого так отчаянно не любил в этой жизни. Ни Эллин, ни трон, ни Вхагар. Ты умна и красива, сообразительна не по годам, но… — Он сглотнул, лицо искривилось от боли. — Никогда не стремись к железной громаде трона, он лишь искалечит, погубит тебя. — Нет, отец. — Её обжигали слова. Их было так много, они так нещадно болели, кромсали горло. — Позовите мейстера! Мейстера! Что за проклятье! — Мейстеры тут бессильны. — Он улыбнулся. Так, как улыбался лишь ей, раньше Рейнис цвела от каждой из этих улыбок. Сейчас была готова сгореть, будто щепка в костре. — Иди к матери, Рейнис. — Я никуда не пойду. — она заматала головой, будто заведенная ключем кукла — Не пойду. Я останусь тут.       Он скользнул рукой по растрепанным волосам, пригладил выбившийся с прически локон. — Иди. — Скрежетнуло металом и отец будто снова стал прежним, всего лишь на миг. С усилием поднялся и сел опершись на локти. — Уходи, Рейнис.       Повязки пропитала кровь. Металлический запах дурманом ударил в нос и слезы полились вновь, безудержным потоком, который остановить ей самой было уже не под силу. Она рыдала. Давилась болью. Мир мерк перед глазами, пылал вспышками чужих голосов. Её подхватили под руки. Подняли легко, будто куклу, носки туфель почти не черкали пол, но тело дрожало, как в приступе лихорадки. — Пойдем, я прошу тебя, Рейнис. — Дэймон? — горящие веки уже не видели мир. Лишь голоса. Голоса и жгучие слезы. — Мне нужно остаться.       Ответа не было, лишь узенький коридор, её провели сквозь него, отдали в иные руки, словно выброшенную собачонку. Сначала она шла покорно, будто так и нужно, словно то, что случилось — сон, а ей остается лишь открыть свинцовые веки.       Ей шесть, она разбила коленки впервые и до жути боится мейстеров, их серых мантий и тихих слов. Забилась в самый темный угол покоев, кусает губы и зло смотрит на мир прищуром фиалковых глаз покрасневших от слез. Няньки кружат вокруг стаей встревоженных куропаток, септа возводит глаза к потолку в поисках Семерых и синевы неба. А после в покои беззвучно заходит он. Манит к себе рукой, усаживает на колени. Рейнис больно и страшно, но всё же, она идет. Кротко терпит и боль, и едкие снадобья мейстера. Потому что подле отцовских рук ей не так горячо, не так жжет, не так отчаянно щиплет раны на сбитых коленях. В тот миг отец кажется ей воплощением всего, основанием на котором будут держаться столбы её мира. Теперь всё разрушено и у неё закипает кровь. Ей нещадно, неописуемо болит в сердце.        А после свет нахально ударил в лицо, и земля под ногами дрогнула, стала мягкой. Рейнис упала. Свалилась на каменные плиты, опоры мира разрушены, может, поэтому мир и дрожит, растекается вязкой патокой в которой вязнут лодыжки. Кто-то бросился к ней. Опять голоса, голоса и чужие, ненавистные ей лица. — Принцесса. — кто-то поднял её с холодного пола, дал на миг устоять на ногах позволив сморгнуть пелену.       Тело дрожало, как лист от ветреной бури. — Не надо. — взмолилась она пытаясь освободиться от хватки. Но держали так крепко, когда-то такая сила была и в руках отца. — Я провожу вас к вашим покоям.       Слезы заливали лицо, плавили полуприкрытые веки, последнее, что она увидела прежде чем пошатнуться вновь — Серые, пропитанные изморозью глаза, что отливали льдом и холодным снегом.