Танец под небом цвета крови

      Погребальный костер зажгли на рассвете.       Вхагар взревела, жар раскалился где-то на уровне глотки и тело Джейхейры окутал огонь. Зря, она ведь всегда опасалась пламени, как и сильного ветра, ненастья, бури, гнева, слишком громкой музыки или злых слов.       Джейхейра любила солнце. Погожие дни и мягкий ветерок, шум листвы и запах сладких цветов кружащий дурманом голову. Её нужно было похоронить на высоком холме, чтобы закатное и предрассветное солнце цеплялось лучами за край его острой вершины и ласкало её золотые кудри. Поздно. Она отдана на милость огня.       Эйгон тоже не любил пламени. Оно несёт и сопровождает лишь смерть, оно гасит жизнь, если та находится к нему слишком близко. Эйгон был близко. Стоял по левую руку Его величества короля и ощущал, как запах горелых костей, кожи и атласной ткани доводят к безумию преисполненый жаром мозг. Но не решался отвернуться. Это сочтут позором, а его ославят трусом и глупцом, слишком много здесь выискивающих слабость взглядов, слишком много знати и лордов приближеных к последнему костру.       Сквозь усилие он расправляет сжавшиеся плечи. Он и так ниже короля на три дюйма, намного уже в плечах, и шире в груди, но в этот миг ему хочется слиться воедино с его тенью, лишь бы остаться незамеченым в сумятице дыма, горя и огня. В памяти бурлили котлы, как в Седьмой преисподней. Перед глазами всплывал иной день, иное утро, совершенно другой костер и зимняя свежесть проморзглого воздуха. У того костра Эйгон стоял один, жался от утренней изморози и силился не обхватить себя тощими руками. А на погребальном ложе не в атласе, а в сером, неряшливом полотне цвета волчьей шкуры лежала Рейнира Таргариен с колотой раной в груди. Он побежал бы, понесся прочь путаясь в подбитом соболем плаще, но позади молчаливым, застывшим изваянием стояла тень Эймонда Таргариена. И сапфир заточенный в пустой глазнице, горел синим пламенем, пылал так же ярко как тело в драконьем огне.       Сегодня он потух, стал не ярче обычной стекляшки. И Эймонд Таргариен тоже потух. Или Эйгону всего это лишь кажется? За самообман приходится дорого заплатить.       Он стоит вместе со всеми. В черном — цвете траура? или смерти? В цвете скорби. Но скорбь не гложет Эйгона ни на миг. Он не знал её, кроткую, смиренную, без меры набожную девчушку, которая так не к стати подставила под удар их всех, проложила трещину в прочном фундаменте сколоченого Эймондом Дома.       Новый день едва ли успевает стать на ноги, когда на месте, где мгновение назад бурлило пламя — осталась горстка темной золы. Многие плачут. Кожу утирают батистовые платки, но только не Рейнис. Она и сама кажется воставшей из могилы. Неестественно бледная, дрожащая, больше похожая на ожившего мертвеца. Кажется, девочка что-то потеряла? Что-то гораздо большее, чем кузину, которая была для неё не значительнее утреннего, назойливого ветерка. Утеряная благосклонность отца и всеобщее обожание двора — ударило ей под ребра в сотню, в тысячу раз больнее. Все считают, что в этой смерти — виновен никто иной, как она, заносчивая, избалованая, безсовестная дрянь, в которой ещё вовсе недавно видели отраду всего королевства. Любовь народа изменчива, может Рейнис это уже поняла? А может просто чувствует себя нагой без изящной прически и дюжины самоцветов.       Эйгону не жаль и её. В день смерти матушки — его не жалели. Всего лишь заперли в покоях будто нашкодившего щенка и намертво заперли большие, резные узором драконов двери.       «Этот мир жесток. Лучше быть может уже в преисподней» — Тогда он ясно усвоил этот урок. Зарубцевал на душе и сохранил где-то по ту сторону памяти. А после повторил Джейхейре под сенью акации в пахнущем зноем саду. Видят Семеро, что в том, как она поняла его — вина лишь дурманящего аромата акаций. — Мой принц.       Эйгон стрепенулся от звука будто сбросив с плеч цепкую хватку кошмара. Оглянулся вокруг и понял, что стоит здесь — один. Костер дымит. В синее небо вгрызается тоненькая, жалкая струйка черного пара, но на холме уже нет знакомых до боли лиц. Лишь старый стюарт, пара служанок и лорд Аддам Веларион, что будто утес в черном возвышался в паре фунтов слева. — Милорд, простите, я погряз в собственных мыслях. — Проклятье, лишь бы никто не учуял, какой смрад имеют эти мысли. Гнилые. Изменнические. — Понимаю. — Рука обтянутая перчаткой из чудно выделанной телячьей кожи с оттеческой нежностью нашла место на изгибе плеча. — Всем нам выбила землю из-под ног эта страшная, несвоевременная гибель. Тем более… принцесса была так добра… чистый ангел спустившийся с небесного чертога, её нежная душа не выдержала бы грядущих перемен, поэтому смею надеяться, её душу примут к себе боги.       Эйгон насторожился. Сладкие слова скрывают цикуту перед тем как залить дуракам в уши. Будучи оруженосцем короля и чашником на советах и проклятых всеми приемах он усвоил это как нельзя лучше, хотя многие лорды платили головами за то, что забывали. — Нам всем будет её не доставать. — чем меньше слов тем меньше шансов угадить в расставленые снасти.       Если это проверка на верность — Эйгон её пройдёт. Докажет собачью преданость и Эймонду Таргариену и его королеве. Попляшет на задних лапах, принесет хозяину кость. Но прошлое останется не забыто. Никто из тех, что снятся ему в кошмарах ночью — не будет забыт. Он поклялся сам себе в это одной долгой, безлунной ночью. Кровную месть не стереть и водой не смыть. — Позвольте сопроводить вас, Ваше Высочество — Лорд Веларион спокоен и мягок, но напор ощущается в каждом слове и выражении на лице, отказа не может последовать. И Эйгон не возражает. — Велларионы всегда были близки с Таргариенами. С времен Эйгона завоевателя, Джейхейриса умиротворителя, вашей матушки…       Эйгон напрягся. Жила на шее запульсировала. Сердце вот-вот готовое изломать грудную клетку остерверело застучало. Снасти справа и слева были готовы вот-вот захлопнуться, а он ещё не понимал как можно избежать беды. — Да, милорд, ваш отец, лорд Корлис был близок с моей матерью, но когда её дело было проиграно, перешел на сторону истинного короля.       На лице мужчины напротив залегла скорбная улыбка, почти скрылась в серебристой щетине бороды. — Вы должны помнить, что отец мой в то время был старым и немощным человеком, что встречал закат своих лет. — Тихо ответил лорд Аддам повернув в сторону Черноводного залива, Эйгон последовал следом, но серая галька под сапогами казалась зыбучим песком. — А я был влюбленным юнцом, а за приклоненное колено мне пообещали руку леди Бейелы. Многие лорды поступили так же, чтобы сохранить от огня и крови свой дом. Старый, верный, отважный — вот как звучит девиз нашего дома и теперь я, мой принц, готов его подкрепить.       Кровь хлынула к лицу вместе с накатившим гневом. Проклятые лицедеи. Желают его обмануть? Поймать на измене чтобы затянуть удавку на шее. Нет, им не удастся. Эйгон поклялся себе жить, на зло и вопреки им всем, чтобы дождаться дня их краха и смерти. — Опомнитесь сейчас, милорд. Если эти слова попадут в чужие уши— вам уготована плаха. — а вместе с тобой и мне, проклятый, заносчивый олух.       Но лорд Веларион спокоен, как натянутое над ними небо, шутливо качает короткостриженой головой подкручивая кавалерийские усы и щурит фиалковые глаза — валирийские, как и у всех Веларионов, на встречу летнему солнцу. — Седьмая преисподняя, что они сделали с Вами? Бояться собственной тени не достойно сына Деймона Таргариена. — В черноводном заливе неспокойно бурлила вода, волны накатывали на камень и будто просили, слезно молили опомниться — Я предлагаю вам свободу. И это уже бесценный дар, но и этого мало. Я предлагаю вам Железный трон. Он видится многим лишь в снах или в кошмарах. Но и это не всё. Я предлагаю вам Семь королевств, каков вам этот подарок?       Ком в горле мешал дышать. Эйгон едва ли сглотнул его, закашлялся лишь бы прочистить саднящее горло. — Кто нас поддержит, милорд? — вопрос колкий настолько, что впился в глотку шипами.       Веларион сжал ладонью в перчатке рукоять собственного меча: — Он, мой принц, а ещё множество лордов, которые помнят Драконов. Истинных драконов в жилах которых горело пламя и кровь. Эймонд держит в стальной хватке двор, Юг и королевскую гавань, ему подчинен Ланиспорт и Штормовой предел, Старомест, Тиреллы и Хайтауеры не отвернутся от него из-за общей крови, но если оглядеться вокруг… ох, мой принц, сколько затаенных обид кроется под улыбками и здравицами этих лордов.       Эйгон сглотнул преисполненую желчью слюну. Расправил внезапно ссутулившиеся плечи. Отец, его настоящий отец, всегда оювинял его в трусости и нерешительности, всегда говорил, что удачу нужно ловить за хвост. Эйгон ловит, но этот хвост — лезвия бритвенной стали, кажется, изрежут пальцы до самой кости. — Я приму вашу клятву, милорд, пусть над пеплом восстанут истинные кровь и пламя.