Танец под небом цвета крови

             Слабое дыхание из-под вороха взбитых перин влажно клокотало под искалеченными ребрами. Шум ветра за окном и то громче, с востока грузно ползет тянущая следом молнии гроза. Рейнис страшно. Она и сама старается не дышать и не морщится от запаха, что повис в спертом воздухе комнат. Ей никогда не приходилось ощущать подобного раньше. Нет, когда-то ей было страшно увидеть подобное даже во сне. Сердце колотило прямо в сжатых от боли висках. Тело будто сковали стальными цепями не позволяя даже пошевелиться.       Белые простыни просочились пурпурной кровью. Белое на красном… нет, Джейхейре никогда не был к лицу красный цвет, но алая пена то и дело пузырилась на истресканных от жара губах и стекала по впалым щекам пачкая грудь и шею. Она умирала. Третий день. Но Рейнис считает часы, которые кажутся вечностью. Копья пробили легкое, истыкали тело в дюжине мест, но сердце Джейхейры бьется. Упрямо колотится противясь всем писаным мейстерами законам и словам. Надолго ли? Ответ известен всем. Скоро всё это закончится.       Её тело бьет крупной дрожью. Временами она теряет ту тонкую нить отличающую бред и явь, но лишь одно остается неизменным среди ночи и среди дня — она просит дракона, плачет, взывает на валирийском и вестероском, тянет слабые руки к призракам, что являются ей из сна. На вечер второго дня слуги вносят к её постели узорчатый сундук темного стекла, и яйцо в нём, большое, шипастое, переливается бликами на серебряной чешуе, холодное, как и пальцы на руках Джейхейры, мертвое. Служанки прячут глаза, лишь бы не выдать слез, септон беспрестанно молится Семерым начиная ещё с рассвета. Эти стены никогда не бывали такими тихими с тех пор, как Рейнис помнила себя. Теперь же сумрак окутал всё — от чертогов к потолкам горницы.       Рейнис хотелось свалиться наземь и зарыдать. Хватать край окровавленной простыни, молить о прощении унижаться на глазах мейстера и септона. Лишь бы заставить Джейхейру открыть глаза, распахнуть прикрытые веки.       Всё что ей осталось — заламывать тонкие пальцы в суставах до хруста. Если бы обернуть время вспять она бы заставила себя поступить иначе? Нет. Просто бы не смогла.       Ей было шесть, когда злая детская шалость принесла в дом беду впервые. Тогда Рейнис и поклялась не повторить подобного никогда, а после ещё тысячи раз повторила…       Отец у края постели Джейхейры сер с головы до ног, кожа утратила цвет, темные глаза потускнели, иссохли. Он так и не сомкнул глаз с того проклятого людьми и богами дня, с того злосчастного вечера. Черные оводы-круги залегли в ложбинках подле глазниц, окружили сапфир, что опасно сверкал в полумраке. Черты обострились, о скулы можно бы разрезать ладонь до кости, в единственном живом глазу металась испепеляющая весь мир стена громко ревущего пожара. Это от безысходности — знала Рейнис, ведь он всегда её ненавидел. Как ненавидел всё то, что не мог удержать в руках. Взвалившийся на плечи груз и туман, въелись в волосы белой проседью, зарубцевались сеткой глубоких морщин у глаз, на лбу, переносице. Рейнис боится подойти ближе. Жмется у дверей, как трусливая собачонка, которой не позволено войти в дом. Боги, она виновата.       Отец выходит. Не глядит на неё. Дверь закрывается за широкой спиной, а Рейнис, как в детстве хочется уцепиться за его ноги, обхватить тонкими ручонками колени и ждать, пока её поднимут на руки ведь там ей не страшен ни мир, ни злые сказки старой няньки. Может, единственное чего она взаправду боялась в этой жизни — потерять его, не красоту, не чары улыбки, а отца. Потому что знала, пока у него есть меч и Вхагар — им не страшны ни бури, ни ураганы. Его сильные руки способны её удержать даже над самой коварной пропастью бездны. Боги, она виновна, и вина душит её, сжимает пальцы на бледном горле. — Ваше высочество, вы не завтракали сегодня. — мягко шепчет на ухо рыжеволосая бесовка в новом, горчично-медовом платье. Рейнис даже воздух застревает посреди горла, сбивается в ком и мешает дышать, но этой дочери конюха не понять. Боги, зачем она согласилась приблизить её к себе, теперь каждый взгляд на эту мутную зелень глаз напоминает о том, что с этой дурнушкой спит Деймон. И жилы от этой мысли истончаются, плавятся глубже костей.       Рейнис вжимает край ногтей в ладони. Боль отрезвляет, приводит в чувства вырвав из полусна. Когда в её голове появилась мысль, что Деймон только её? Наверное, была там всегда, как нечто давно обусловленное. Были рыцари на вечер, лорды на тройку дней, оруженосцы, которых она тешила вниманием меньше часа. И был Дэймон — тот ради кого она променяла бы любого, лишь за улыбку, лукавый смех, глаза. Но он бастард, а она законная дочь, между ними мили… пропасть… бездна. Между ними взгляд его сиреневых глаз, которые смотрят на неё не так, как все сотни других. Ведь для них она — разбивающая надежды с сердцами Рейнис, для него навсегда маленькая глупая Рей. Ей казалось, что она смирилась, но разочарование горчит на кончике языка даже с течением времени. В семь она рыдала в подушку, когда его не допустили на пир в честь её именин, в десять захлебывалась слезами, когда во время игр он ставал в пару не с ней, а с этой заносчивой маленькой кузиной Хайтауэр. В тринадцать она молила богов среди септы чтобы отец не отослал его прочь, не отдал в воспитанники в Старомест, как требовала того матушка и септон. В пятнадцать он впервые поцеловал. Не её. Кухонную замарашку. Рейнис хотела возненавидеть его за это, чтобы отпустить, вырвать, забыть, но почему-то не получалось. — Боги, примите её в свой чертог. — тянет старый септон голосом подрагивающим от усталости.       И мир замирает. Индевеет, покрывается колючим инеем, промозглой свежестью калечит ребра.       Рейнис не понимает, мгновение стоит застыв, подпирая стену, пока Джейхейру укрывают белым саваном пряча алые брызги на белоснежной простыне. Рей прислушивается, но тишина вокруг — мертвый звук, её нарушает тревожный стон ветра за окном, ничего более. Кто-то захлопнул ставни, кто-попросил мейстера подойти к телу. Телу? Она глядит вперед широко распахнутыми глазами и происходящее не укладывается, не помещается у неё в голове. Руки сами зарываются в волосы. Хочется вцепиться в них, остервенело рвать на клочки.       Она её убила. Если бы не та дурацкая мысль, если бы не те встречи с Джейхерисом под акациями в саду, если бы не те злые, колкие насмешки которыми она щедро награждала Джейхейру на пиру и за завтраком не ощущая истонченной до опасности грани. Всё бы было иначе? Может.       Рейнис бежит. У неё подкашиваются нетвердые ноги, подол платья путается под лодыжками, глаза щиплет от нахлынувших слез. Вдоль коридора глядят злые, искаженные лица, кажется смеются с неё, сыпят осуждением. Да будут прокляты. Каждый из них или все — безразлично. Она и сама проклинает себя вполголоса. Знакомые коридоры башни Мейгора которые она выучила с измальства — расставленые снасти, враждебные силки.       Она минует очередной пролет, бежит сквозь резную арку к двери, что кажется ей спасением или погибелью. Рейнис вступает внутрь и сбитое дыхание приобретает утраченный ритм. Как давно она не бывала в этих покоях. Год? Или всё же меньше. Тут по-прежнему пахло лавандой, мягкий, щекочущий аромат заползал в подсознание, срывал пласты памяти. Она вжалась лбом в холодное тело колоны. Нужно собрать мысли, нужно собрать себя. Матушка тщательно и давно её этому научила. Гораздо раньше, чем вышивать золотом узорчатую тесьму. — Никто не виноват! — женский голос дал трещину, а после осел, стишился, приобрел знакомые сдержанные ноты. Рейнис замерла не смея сделать шаг. Остановилась вперив глаза в пляшущие на стене тени.— Девчонка всегда была чрезмерно увлечена котятами, щенками, жуками и бабочками, никто не мог поручиться за то, что у неё на уме.       Кто-то другой пересек покои в два шага, сел за стол сжал в пальцах перо, после то тихо, беззвучно хрустнуло, свалилось на каменный пол. — Эта проклятая помолвка. — голос отца поначалу показался Рейнис наждаком скребущим по её же ребрам, она отступила в тень, вжалась в стену. —Всё из-за неё. Отдай я её Джейхерису, как она и хотела…       Звук удара о стол заглушил дюжину последующих ему слов. Шарканье шелкового подола платья с другой стороны покоев не сулило спокойствия, скорее новую бурю. Бурей часто заканчивался их очередной разговор, отец шел на западный двор, мать запирала дверь собственных покоев. — Глупость, Эймонд, что принес бы трону этот союз? — колкий тон матушки не вселял нажеджды на что-то хорошее. — Радостную девицу и счастливого юнца, но не более. Веларионы же— буря которую неприменно стоит приручить, чем же, если не единственной дочерью?       Звук кубка поставленого на стол — не спутать ни с чем, звук вина наполнявший его — тоже. Отец ненавидит борское золотое так же горячо, как матушка любит. Рейнис нехорошо. Она хватает воздух ртом будто рыба, лишь бы не потерять сознание, не сползти вдоль стены, словно безвольная кукла на ниточках. — Мальчишка желал надеть белое. Я едва не свернул ему шею за эти слова.       Тихий смешок матери сухой, как не сдобренная земля, кажется ели знакомым, отдает горечью от полыни и запахом цветущего шафрана. Её тень на стене колеблется, подрагивает и, кажется устало качает головой перед тем, как уложить руки на отцовские плечи. — Рейнис, Эймонд. Эта чертовка способна на многое, — сплетение черепа взрывается от звука собственного имени. Поначалу ей не верится, может она неверно различила слова? — а Джейхейрис слаб, ему было не устоять. Нужно женить его на Лейне быстрее, пока под наш кров не пришла иная беда. — Рейнис ещё вовсе девочка. — Рей содрогается от холода, что крылся в голосе отца. — Не говори мне, что сама не была такой в её годы, не играла в поцелуи, не хохотала с мальчишками с конюшего двора? — в её возрасте меня выдали за тебя. А ещё она не дочь Борроса Баратеона, ей пора бы усвоить это. — Тогда бушевала война. — Вестерос — котел воен, скоро её руку будет просить каждый маломальски значимый лорд, лучше помолвить её сейчас, чем после резать их бахвальство отказами.       На миг вокруг застыла тишина, почти такая же уничтожительно липкая, как недавно стояла подле постели Джейхейры. У Рейнис мир плывет в глазах, расходится рябью и кружевами. Она не может поверить, а вместе с тем и ровно дышать. Хрустальные замки рушатся, а осколки впиваются в кожу острыми краями. Ей больно. Ей страшно. Ей хочется закрыть уши руками и очнутся, когда кончится день, а вместе с ним и жгучий кошмар. — Предлагай. — будто приказ вырвавшийся из губ отца, кажется, под ребра вошло ещё одно лезвие кинжала. От него она точно никогда не ждала удар. Ведь Эймонд Таргариен, тот перед кем трепетали, тот кого устрашались, усаживал её на колени, пока читал очередной мейстерский фолиант, научил различать созвездия в небе и чертить тонким пером пути на картах от Запада к Северу, а после к Востоку, горам. Он был единственным, кому она беспрекословно верила, внимала восхищенно распахнув фиалковые глаза. Теперь он собственными руками разрывает связывающие с девочкой нити. Девочке страшно, слезы душат, подступают к глазам. — Эйгон. — единственное слово выговоренное матушкой, но звук его врезается выше. В сердце. В легкие. В цель. — Ни за что. Он… — Сын Рейниры? — мать стоит перед глазами отца, Рейнис не видит, но тщательно следит за тенями на полу и стенах и надеется, что те не подводят. — Пусть. Кровь в его жилах чище прочих. Джейхейрис взойдет на трон, а Эйгон будет подле него всегда, Рейнис нужно быть возле трона. Может, настанет день и она… Кубок врезался в стену с размаху, звук выплеснувшегося вина и металлического звона разрывал мозг и прожигал глаза. — Она не будет подле трона никогда. — прошипел отец и расстояние между двумя тенями на стенах стало ещё меньше. — Этому не бывать. Я не позволю.       Тень королевы резко развернулась, бросилась к створкам окна, изящные руки вцепились в подоконник до хруста пальцев. — Потому что она женщина, Эймонд? — Она будто выплюнула это ему в лицо. — Потому что боишься, как бы ей не повторить судьбу Рейниры? Погляди на неё, она обучена тому же, что и Джейхейрис с Эйгоном и поверь мне, отнюдь не глупа. В ней больше огня, чем тебе кажется. Но она женщина, Эймонд… Ты скорее позволишь сесть на трон тому ублюдку харренхольской шлюхи. — Она никогда не будет на троне, усвой это. — Казалось, воздух сейчас сотрясет удар. Рейнис замерла, затаила дыхание в ожидании, пока всё внутри вопило о том, что пора бежать. Скрыться в собственных покоях, уткнуться в подушку. — Иногда я и сам не могу тебя узнать. Кем ты стала? Тебя заботит власть и расчет, но не цена, которую стоит за это выплатить. Ты забыла, как мне достался трон? — Боги… нет, я слишком хорошо это помню, но не помню прежней себя, Эймонд. Сначала я верила в чудо, а после… разноцветные витражи разбились стеклом внутрь. Тебе ли меня винить? — Это ты убила старка, Эллин. — коротко и четко, без изменения в голосе и малейшего колебания выговорил отец и другая тень на стене прижала руки к вискам будто дрогнув от боли. — Ты знаешь? — Я знал это все пятнадцать лет, сначала ждал, что ты войдешь в покои, бросишься на шею, расплачешься и расскаешься. Потом верил, что однажды вечером ты расскажешь мне это за чашей разбавленного вина. После ко мне пришло понимание, что эту игру ты затеяла в одиночку. И в ней не было места для меня. — Эймонд, проклятье, ведь я…       Канделябр позади Рейнис покачнулся, свалился с тумбы ещё целое мгновение катаясь по полу. Но звонкий треск от удара разлетелся вдоль покоев от угла до угла, заполнил собой и пространство и воздух. Она зажала рот рукой, нет, бежать теперь поздно. Чтобы заставить себя перестать дрожать тратятся все силы, чтобы сделать шаг — приходится выпить себя до дна. — Отец, матушка — голос тише хруста дров горящих в камине. — Джейхейра отдала душу богам.