Shame. (Стыд)

глава 18 - мидория там , где есть гнев под этим всегда скрывается боль. -eckhart tolle Кацуки действительно думает — впервые в жизни, — что у него всё налаживается. Он регулярно ходит на сеансы к доктору Такахаси и проводит много времени, прижавшись к Киришиме, когда они вместе смотрят фильмы. (Он всё ещё не может поверить, что кто-то настолько хороший, настолько добрый, как Киришима, хочет быть с ним, но... это проблема для будущего Кацуки.) Это было приятно, и он почти целую неделю ни на кого по-настоящему не злился! Но что-то не давало ему покоя. Что-нибудь с зелеными волосами и еще более зелеными глазами. Тот, кто был свидетелем самых низменных проявлений личности Кацуки, когда боль, растерянность и страх буквально разрывали его на части, и оставаться в стороне от его взрывного характера было вопросом личной безопасности. Кто-то, кому было не всё равно, кто-то, кто спросил о синяках, которые всегда покрывали его тело, о хромоте, которая часто у него появлялась, о том, что, когда отец забирал его из школы, его рука всегда лежала чуть ниже спины сына. И кто-то, кто из-за того, что Кацуки никогда не любил, когда люди пытаются выяснить, что он скрывает, слишком часто становился жертвой его отчаянного, бесцельного гнева. И- Кацуки не питает иллюзий относительно своей истории с Деку. Он был хулиганом. Теперь, оглядываясь назад, он знает, что, нет, бить кулаками по стене или по человеку, пока боль не сменится гневом, — не лучший способ справиться с эмоциями, что он неправильно обращался с Деку. Это было неправильно, и он знает, что должен извиниться. Но он также знает — думает — что Деку, возможно, тоже придётся извиниться. Потому что, ну, Кацуки не очень хорошо разбирается в эмоциях, в разговорах и в том, как выражать себя так, чтобы люди понимали и слушали его. Он это знает. Но он до сих пор не знает, как ещё он мог бы справиться с… препарированием Деку. Он даже не помнит, сколько раз говорил Деку, чтобы тот перестал ходить за ним по пятам, чтобы оставил его в покое, чтобы перестал задавать вопросы, на которые он не хотел отвечать. И когда Деку не послушался, он разозлился. Он помнит, как спрашивал себя: почему никто никогда не слушает, чего я хочу? Так что он стал еще злее. Начал говорить: «Отвали, Деку», или: «Я ненавижу тебя, Деку». Но он по-прежнему не слушал. И Кацуки — оглядываясь назад, он понимает, что это слово означает «подавленный» или «тревожный», но тогда он просто знал, что постоянное присутствие Деку и его вопросы заставляли его чувствовать себя… плохо. Он просто всегда был рядом, следовал за ним, смотрел на него своими большими зелёными глазами, задавал ему вопросы вроде: откуда у тебя этот синяк, Каччан? и твоя причуда на вкус такая же вкусная, как и на запах, Каччан? Именно тогда, когда он начал писать в своих блокнотах, Кацуки прибегнул к последнему средству. Он стал жестоким. (Как и его мать.) Начал говорить, что ты неудачник без причуд, Деку, и что ты никому не нравишься, Деку. Начали стрелять взрывчаткой ему в лицо, чтобы напугать его. Начал толкать его к стене, когда тот проходил мимо него по коридорам. Но… Деку по-прежнему не слушал. Он по-прежнему следовал за ним, по-прежнему задавал ему вопросы, по-прежнему заставлял его чувствовать себя неуверенно и плохо. Он до сих пор помнит тот момент, когда сказал Деку, чтобы тот совершил прыжок с крыши, и леденящий страх, который пробежал у него по спине. Страх, что он становится своей матерью. И… в каком-то смысле так оно и было. Он рассказал доктору Такахаси о «ситуации с Деку», и она познакомила его с « циклом насилия». Как человек, подвергшийся насилию, может стать насильником. Как жертва может стать хулиганом. Она сказала ему, что, хотя его поступкам, его издевательствам нет оправдания, и ему, несомненно, нужно извиниться, когда он будет готов, он не плохой человек. Он был обиженным ребёнком, который набросился на того, кого считал угрозой, подошедшей слишком близко. Он просто повторял то, чему научился. Она сказала, что это не оправдание, но определённо причина. И когда Кацуки рассказал ей, что Деку преследует его и что Кацуки не знает, что сказать, чтобы тот остановился, она действительно прислушалась. Она сказала, что поведение Деку тоже было неправильным и что Кацуки должен был прислушаться к его «нет» . Она сказала ему, что, учитывая, что его семья и сверстники всю жизнь игнорировали его границы, вполне понятно, что он прибегал к гневу и насилию, чтобы попытаться их установить. Катсуки был потрясен. Он знал, что в её обязанности входит помогать ему чувствовать себя понятым, но всё же. Он чувствовал, что его заметили. Именно это чувство в конце концов подтолкнуло его к краю неуверенности. Он должен был поговорить с Деку. Неудивительно, что найти его оказалось не так уж трудно. Он стоял и разговаривал с Тодороки и старостой класса в общей комнате, и, вспомнив совет своего психотерапевта, Кацуки глубоко вздохнул, заставил себя успокоиться и не напрягаться автоматически, когда находится рядом с ботаником, и подошёл к группе. — Эй, Деку, — сказал он, упорно игнорируя спокойный, настойчивый взгляд Тодороки и гораздо более очевидное замешательство Ииды. “Д-да, Каччан?” — Пойдём со мной, — сказал Кацуки и пошёл обратно тем же путём, что и пришёл. Его сердце уже бешено колотилось, и он стряхнул с себя лишнюю влагу, которую выделяли его вспотевшие от волнения руки. Черт. Он мог бы это сделать. Это был просто разговор. Извинение. “Каччан?” Кацуки проигнорировал невысказанный вопрос Деку и повёл их в свою комнату. Он не хотел, чтобы кто-нибудь услышал. Оказавшись внутри, он прислонился к столу и пронзил Деку, неловко стоявшего у закрытой двери, пронзительным взглядом. “Ты хотел о чем-то поговорить, Каччан?” Один только взгляд на ботаника вызывал у него иррациональное раздражение. Эти вечно настороженные зелёные глаза напоминали ему о том, сколько раз он говорил Деку, чтобы тот уходил, но тот только подходил ещё ближе. Он закрыл глаза и попробовал новое дыхательное упражнение, которое показал ему психотерапевт, когда он чувствовал себя… подавленным. Деку, как бы сильно он ни раздражал Кацуки, заслуживал настоящих извинений. Кацуки собирался стать Героем номер один! И как он недавно смог спросить себя, какой же герой не извиняется, когда причиняет кому-то боль? Его родители ни разу в жизни не извинялись перед ним. Ни разу. Он хотел быть как можно дальше от них. — Деку — нет, я имею в виду, Изуку, — я хочу извиниться за то, что вёл себя как придурок в средней школе. Я знаю, что моему поведению нет оправдания, но причина в том, что мои родители были довольно дерьмовыми, и мне было больно из-за этого, а потом ты всегда задавал мне вопросы, не оставлял меня в покое и ходил за мной по пятам. И я превратил всё это дерьмо в злость и вымещал её на тебе. Прости меня за это. Я понял, что был частью, э-э, «порочного круга насилия» . Мои родители причиняли мне боль, и я причинял боль тебе. Но это было неправильно. Я не жду, что ты простишь меня, но… “Каччан!” Кацуки прервал его, врезавшись в него, и шумно зарыдал, уже намочив рубашку Кацуки. “Гм”, - сказал он, не уверенный, что делать с такой реакцией. Он понятия не имел, что делать, когда люди плачут. Почему-то он считал, что мамин способ бить крикуна, пока тот не замолчит, на самом деле неприемлем. Он решил похлопать Деку по плечу. Это было утешительно, не так ли? Он терпел печально известную назойливость Деку как можно дольше, пока от продолжительного контакта его не начало трясти. — Ладно, ботаник, хватит, отвали от меня, — пробормотал он, отталкивая Деку за плечи. Деку вытер глаза, полные слёз, и улыбнулся Кацуки. — Я прощаю тебя, Качан! Я всегда подозревала, что ты просто… копируешь то, что делала твоя мама. Потому что однажды я пришла к тебе домой, и ты прожег стену одним из своих взрывов, когда я пошла в ванную, а когда я вышла, то увидела, как Мицуки бьёт тебя и называет жалким… «Де- Изуку. Я понял», — сказал Кацуки как можно более неагрессивно, не желая на самом деле слышать мнение постороннего человека о своей матери. — В любом случае, Качан, спасибо, что извинился! Ты всегда был хорошим человеком, и я всегда верил, что ты скрывал это из-за… чего-то, и теперь я вижу, что был прав! Сейчас ты выглядишь намного лучше, чем даже месяц назад! Так что я очень горжусь тобой, Качан! Кацуки моргнул чуть быстрее, чтобы прогнать предательские слёзы, жёгшие ему глаза. Чёрт, фраза «я горжусь тобой» не должна вызывать такую реакцию. — И, Деку, я особенно сожалею, что сказал тебе, эм… убить себя. Это было по-настоящему хреново, и я действительно… Хорошо, что ты меня не послушал. — Качан, всё в порядке. Признаюсь, мне было больно слышать твои слова, но я никогда так не думала. Твоя мама тоже говорила тебе это, да? Кацуки сглотнул, чувствуя, как эти проклятые слёзы снова подступают к глазам. — Да, но это не оправдание. Я всё равно не должен был этого говорить. Он не заслужил прощения Деку. — Конечно, тебе не следовало этого говорить. Но ты сожалеешь об этом, ты извиняешься и никогда больше так не поступишь. И я тебя прощаю. Так что всё в порядке. Кацуки моргнул сильнее, но одна слезинка всё равно выкатилась из глаза. Она горела у него на щеке. “Мне так жаль”. “Я знаю”. “Ты действительно прощаешь меня?” “Я знаю”. Той ночью, лёжа в постели и не желая засыпать, чтобы избежать подстерегающих его кошмаров, Кацуки мысленно поблагодарил своего психотерапевта. Его мать всегда говорила, что терапия - для слабаков. Но, посещая сеансы терапии и разговаривая о разных вещах, он понял, что на самом деле значит быть сильным. Сегодня он обнял Деку. Впервые за… очень, очень долгое время. Казалось, что ещё один кусочек разрозненной мозаики, которой была Кацуки, встал на своё место. Было такое чувство, что… Кацуки восстанавливал себя. Заново открывая для себя, кем он был под всеми своими травмами и защитными механизмами. И это было очень, очень приятно. (Когда он собрался добавить объятие с Деку к своему мысленному списку объятий, он понял… Он не мог вспомнить, сколько раз его обнимали. Теперь их было так много, что ему не нужно было их считать.)