Shame. (Стыд)

пролог - создание бакуго кацуки я смотрю в зеркало и я ненавижу то, что вижу Вопреки распространённому мнению, Кацуки Бакуго не всегда был таким злым. Каминари любит шутить о вспыльчивости Кацуки, говоря, что тот, должно быть, вышел из дома своей матери с фирменным хмурым видом. Кацуки всегда будет кричать на него в ответ, угрожать его безвременной кончиной и пускать искры ему в лицо, а затем просто продолжит заниматься своим делом, как только Каминари достаточно напугается. Но он никогда этого не отрицает. Никогда не отрицает тот факт, что гнев — это часть его, как и любовь к острой пище. Никогда не отрицает, что его вспыльчивость — просто черта его характера. Но чёртов Деку знает правду, и Кацуки знает, что он знает, каждый раз, когда Каминари дразнит его. Это всегда вызывает у него это проклятое жужжание в груди, которое нарастает, нарастает и нарастает, пока Кацуки не срывается. Потому что Кацуки не всегда был таким злым. Конечно, никто бы не назвал его дружелюбным, и он всегда был вспыльчивым, но это не было постоянным состоянием. Он всегда злится, потому что в восемь лет решил, что злость лучше, чем страх, стыд и все остальные отвратительные эмоции, с которыми его бесцеремонно познакомили одной холодной декабрьской ночью. Сейчас 12:43 ночи, и Кацуки замерзает. Из-за своей причуды он чувствует холод гораздо сильнее, чем обычный человек, поэтому Кацуки ненавидит зиму. Он не только почти беззащитен, потому что ему слишком холодно, чтобы потеть, но и никак не может перестать дрожать. Он хочет спуститься вниз и взять ещё одно одеяло, но его лицо всё ещё тупо болит от удара матери — она на удивление сильная, и даже от её пощёчин у Кацуки звенит в ушах, — и он решает, что ему и так хорошо. Сегодня она в ужасном настроении, так что, скорее всего, если он просто окажется с ней в одном помещении, она разозлится и ударит его. Он не боится или чего-то в этом роде, он просто не хочет, чтобы кто-то из его дерьмовых учителей или, что ещё хуже, из дерьмового Деку, спрашивал о синяках, которыми его вполне может наградить мать. Он заставляет своё тело расслабиться, уснуть, потому что, видит Бог, ему нужно хорошо отдохнуть, чтобы справиться с надоедливой мухой по имени Изуку Мидория. Его отец ушёл «выпить за компанию», поэтому мама в таком плохом настроении. Она кричала, когда он уходил, что-то о грязных шлюхах и ты, изменник, и Кацуки пока не совсем понимает эти слова, но по тону матери он понимает, что они злые. В конце концов, она всегда говорит с ним таким тоном. Кацуки наконец засыпает, когда слышит, как со скрипом открывается дверь его спальни, а затем тяжёлые, слегка шаркающие шаги. — Па- — пытается сказать Кацуки, садясь, чтобы поприветствовать отца, но его прерывает потная большая рука, зажимающая ему рот. — Ш-ш-ш, Кит-Кэт, — невнятно бормочет его отец, почти напевая эти слова, и Кацуки чувствует, как в его подсознании зарождается странное предчувствие, — не буди маму. И с этими словами он забирается на кровать Кацуки, скользя рукой от его рта вниз, вниз, вниз. Катсуки застыл от страха. Он не понимает. Руки его отца — его папочки — блуждают по его телу, щипая и сжимая его, слишком сухие и в то же время липкие от холодного пота, и Кацуки замирает. Отец направляет руку Кацуки — которая слегка дрожит, как замечает Кацуки с отстранённым интересом, — вперёд, пока Кацуки не почувствует материал рабочих брюк отца, а затем поднимает руку вверх, вверх, вверх, пока его рука не оказывается между ног отца, касаясь чего-то мягкого, твёрдого и очень, очень тёплого. — Да, Кэт, — тихо ворчит его отец напряжённым голосом, и Кацуки вдруг чувствует, что ему нужно принять душ. Его кожа зудит, как тогда, когда он играл в лесу и упал в грязь, и его с ног до головы покрыла грязь. Звук застёгивающейся молнии. Шелест одежды. И когда рука отца возвращает Кацуки на прежнее место, преграды в виде одежды больше нет. Рука Кацуки обвивается вокруг отца - его пальцы не соприкасаются, неважно, как сильно Кацуки сжимает их, - и его отец снова стонет, громче, и Кацуки так, так сильно хочет принять душ - Рука отца направляет движения Кацуки, и Кацуки пытается сосредоточиться на повторяющихся движениях — вверх, вниз, поворот, вверх, вниз, поворот, — а не на тяжёлом дыхании отца, не на горячей твёрдой плоти между его пальцами и не на том, что его вот-вот стошнит. Незнакомое покалывающее чувство разливается по его коже, проникает глубоко в сердце и оседает там, и Кацуки требуется мгновение, чтобы понять, что это такое. Стыд. И когда его отец бормочет: «Чёрт, Кэт, дай мне почувствовать твой рот», — и толкает его голову вниз, вниз, вниз, — Кацуки ощущает ледяную дрожь от нового чувства, пробегающего по его спине. Страх. Когда Кацуки поднимается с пола, у него болят колени и саднит горло. Отца уже нет, и дверь закрыта. Он почти может притвориться, что ничего не случилось, если бы не противный привкус на языке и кислое чувство стыда в желудке. Он бежит в ванную и блюёт над унитазом, глаза горят. -так хорошо, Катсуки- -черт возьми, прямо как твоя мать- Свернувшись калачиком на полу в ванной, Кацуки наконец даёт волю слезам. Когда на следующее утро Кацуки спускается по лестнице, его глаза налиты кровью от усталости и выглядят гораздо старше, чем должны быть у восьмилетнего ребёнка. Он замечает отца, сидящего за кухонным столом. Кацуки задерживает дыхание, но отец даже не смотрит на него, поэтому он прокрадывается на кухню и направляется к холодильнику. Выставленная вперёд нога, чтобы преградить ему путь, напоминает ему о родителе, от которого он привык защищаться. “Даже не собираешься поприветствовать свою мать, сопляк?” Голос Мицуки звучит резко и громко в ранее тихой кухне и разрушает иллюзию того, что отец и сын полностью избегают друг друга, как кусочки тонкого льда. — Доброе утро, — бормочет Кацуки, упорно избегая зрительного контакта с обоими родителями: с матерью, потому что она, несомненно, воспримет это как оскорбление её авторитета, как особенно злой ротвейлер; и с отцом, потому что он не хочет знать, что увидит в их глазах. “ Доброе утро, Кит-Кат, - поздоровалась она. - вот так просто, Кит-Кат... Внезапно Кацуки перестал есть. — Доброе утро, старина, — говорит он, не в силах посмотреть мужчине в глаза или обратиться к нему так, как он обращался к нему ещё вчера. Он чувствует себя трусом, но просто не может этого сделать. — Ах, Кэт, ты теперь слишком крута, чтобы называть своего отца папой? Я понимаю, не волнуйся, — говорит его отец совершенно нормальным голосом, как будто ничего не изменилось, как будто прямо сейчас, разговаривая с ним, Кацуки не хотелось содрать с него кожу. «Почему ты так со мной поступил?» — хочет закричать Кацуки. «Почему ты так ко мне прикоснулся? Я не понимаю, что это значит? Почему я чувствую себя так-так ужасно?» Но он ничего не говорит и выходит из дома на пронизывающий декабрьский воздух, чувствуя уже знакомые ощущения стыда, растерянности и страха, сковывающие его. Но Кацуки не чувствует ни стыда, ни замешательства, и уж точно не испытывает страха. У будущего героя номер один нет времени на слабость или страх. Поэтому Кацуки ищет что-то другое, чтобы отвлечься и скрыть свою уязвимость. Он больше никогда не проявит слабость. Он находит что-то многообещающее в самых дальних уголках своего сердца, за унижением, страхом и голосом маленького мальчика, который спрашивает: что я сделал, чтобы заслужить это? Он находит в себе гнев. Бакуго — мальчик с таким же взрывным характером, как и его причуда, — родился. А Кацуки прячется за стеной ярости и прячет своё замешательство, стыд и страх где-то глубоко-глубоко внутри себя. Это действительно иронично, что его стена начинает разрушаться, когда он наконец-то воплощает свою мечту стать лучшим — самым сильным — героем, которого когда-либо видел мир.