Shame. (Стыд)

глава 17 - интимность все мои эмоции чувствую себя как взрыв когда ты рядом - рики монтгомери Если бы кто-нибудь спросил Кацуки, как проходит терапия, он бы предпочёл промолчать в ответ. Потому что, честно? Он понятия не имел, как все происходит. В начале каждого сеанса он тратил пятнадцать минут на то, чтобы заглушить голос в своей голове, который твердил, что терапия предназначена для слабаков. Затем его психотерапевт — доктор Такахаси — спросил, не хочет ли он о чём-нибудь поговорить. Он бы всегда сказал «нет», даже если бы захотел, потому что, хотя логически он понимал, что делиться эмоциями, кроме гнева, — это не слабость, в глубине души он всё равно твёрдо верил, что это так. После этого доктор Такахаси задавал ему вопрос. Что-то вроде: «Как прошёл твой день?», «Ты сегодня на кого-нибудь злился?» и «Ты сегодня с кем-нибудь встречался?» Как ни странно, она обладала сверхъестественной способностью разрушать его стены. Он знал, что это не её причуда, он спрашивал её об этом, но она настаивала, что это просто необходимый навык для психотерапевта. Кацуки просто был убежден, что это колдовство. Потому что каким-то образом, несмотря на то, что он ходил на терапию всего неделю и, следовательно, провёл с этой женщиной всего два часа, она уже настолько расслабила его, что он проговорился о том, что мать впервые ударила его, когда ему было четыре года. Он даже не мог вспомнить, как! Он говорил ей то, чего никогда раньше не произносил вслух. Потому что, конечно, были люди, которые знали, насколько дерьмовой была его жизнь до недавнего времени, но он никогда не рассказывал никому из них! Они, блядь, случайно наткнулись на это. (Ну, он сказал Тодороки, но это была совсем другая ситуация. Он понимал, что прошёл через подобное, так что это нельзя было сравнивать.) И вот он, как бы невзначай, рассказал незнакомцу о том, как впервые его ударила мать! Что за блядь. Кацуки был уверен, что все психотерапевты продали свои души дьяволу в обмен на способность раскрывать людей. — Ты сказал, что в первый раз твоя мать ударила тебя, когда тебе было четыре года, Кацуки? Не мог бы ты объяснить мне эту ситуацию? Черт. Катсуки не видел выхода из сложившейся ситуации. Он действительно не хотел отвечать, потому что говорить о личных вещах в своей жизни, о том, что действительно причиняло ему боль, было сложнее, чем что-либо другое. Он бы предпочёл, чтобы Всемогущий снова вырубил его, чем говорить о том, что он почувствовал, когда мать впервые его ударила. Но, с другой стороны, он не хотел показаться слабым, как будто он не может с этим справиться, отказавшись отвечать на вопрос. Он не был каким-то жалким ребёнком, которого нужно было баловать и угождать только потому, что его мама немного шлёпала его, а папа любил его трахать. Он не был слабаком! Если это было то, что он должен был делать, чтобы стать лучшим, победить в терапии, то он, чёрт возьми, расскажет о своих чувствах, даже если это его убьёт. «Моя грёбаная причуда только что проявилась, наверное. Я ещё не мог её хорошо контролировать. И я случайно взорвал одну из своих мо- ваших - ваз. Она разозлилась и ударила меня. Тогда я был намного слабее, поэтому упал на осколки и заплакал, как ребёнок». Доктор Такахаси нахмурился. Кацуки нервно вспотел под её пронзительным взглядом и начал хрустеть костяшками пальцев, чтобы чем-то себя занять. — Кацуки, — сказала она, — мне кажется, ты винишь себя за то, что сделала твоя мать, и за свою реакцию на это. Почему ты так пренебрежительно сказал, что «начал плакать как ребёнок»? Катсуки просто уставился на нее, ничего не понимая. — Плач — это слабость, — медленно произнёс он, не понимая вопроса. — Нет, это не так, Кацуки, — ответил доктор Такахаси, продолжая смотреть на него. “Но...” — Кацуки. Это то, что ты думаешь, или то, что тебе сказали родители? При этих словах все, что мог сделать Кацуки, это моргнуть. Он… на самом деле не понимал. Плакать было слабостью. Проявление эмоций делало вас уязвимым, и люди всегда пользовались этой уязвимостью. Слезы были выбиты из него давным-давно. Плакать он мог только без своего согласия, например, когда просыпался после кошмара или чувствовал запах маминых любимых духов. Но было ли это его мнение? Непрошеные воспоминания вспыхнули перед его мысленным взором. (Пятилетний мальчик плачет из-за того, что ободрал колено, а мать бьёт его и говорит, что «мальчики не должны плакать» .) (Семилетний мальчик плачет, потому что вывихнул плечо во время одного из своих взрывов, а мать кричит на него, чтобы он «перестал плакать, как маленькая сучка», и вправляет ему руку.) (Десятилетний мальчик, рыдающий из-за того, что мать впервые ударила его ремнём, мать бьёт его сильнее и шипит: «Если бы ты не был таким жалким плаксой, мне бы не пришлось выбивать из тебя дурь». ) (Четырнадцатилетний мальчик, просыпающийся, задыхающийся и покрывающийся искрами после очередного кошмара о Злодее-Грязи, мать вытаскивает его из постели за волосы и говорит: «Не могу поверить, что вырастила такого труса». ) О. Ещё одна важная часть личности Кацуки — результат его дерьмового детства. Как здорово. Насколько он сам, его поведение, его ценности были действительно его собственными? И сколько было его матерей? Его отцов? “...Катсуки!” “А?” Доктор Такахаси выглядел обеспокоенным. — Прости, что толкнул тебя, Кацуки. Я не думал, что мой вопрос так сильно тебя заденет. Катсуки сделал то, что у него получалось лучше всего. Он собрал все сбивающие с толку, бушующие, сложные эмоции, которые тяжким грузом лежали у него на душе, и направил их в знакомый огонь своей защитной сети — гнев. — Я, чёрт возьми, не в восторге! Пошла ты, сука! Ты ничего обо мне не знаешь! Доктор Такахаси встала и протянула руку Кацуки с тем же отвратительным выражением беспокойства на лице. И… Катсуки бросился бежать. (Казалось, он был недостаточно силен даже для этого.) Позже тем же вечером, после того как он неохотно попросил Айзаву извиниться за него перед доктором Такахаси (он ещё не был уверен, что сможет сделать это сам), он сел рядом с Киришимой в своей отвратительно красной комнате в общежитии. Рыжий решал задачи по алгебре с выражением полного отчаяния на лице, а Кацуки читал мангу. (Сёдзё, но он никогда бы не признался в этом даже под страхом смерти.) Катсуки наблюдал за Киришимой. Смотрела, как его загорелые руки в отчаянии проводят по волосам, не смазанным гелем. Наблюдала за его колючей улыбкой, когда он решал уравнение. Я видел, как он придвинулся к Кацуки на кровати так близко, что их колени соприкасались. Он наблюдал, и он хотел. Хотел так, как никогда раньше, как никогда не думал, что сможет, что когда-нибудь захочет. Голос, подозрительно похожий на голос его матери, прошипел в его сознании: «Отвратительно, неестественно». Но его стало легче игнорировать. Голос маленького мальчика внутри него, который говорил: «Зачем ты это делаешь, ты же знаешь, как сильно это больно ’ , было гораздо труднее игнорировать. Потому что он действительно знал. И это действительно было больно. Ему так долго было очень больно. Но… Кацуки посмотрел на Киришиму, на его мягкую улыбку и крошечный шрам над левой бровью и всё понял. Киришима не был способен причинить кому-либо боль. Он был добрым. Гораздо более добрый человек, чем заслуживал Кацуки, на самом деле. Итак, он тоже отогнал от себя маленький испуганный голосок внутри себя. Сказал маленькому мальчику: «Спасибо, что пытался защитить меня. Но теперь всё в порядке. С ним всё будет в порядке. Я обещаю». “Киришима”. Рыжий поднял взгляд и удивлённо моргнул, заметив, как близко подошёл Кацуки. “Братан?” Катсуки глубоко вздохнул. “ Я хочу, чтобы ты поцеловал меня, Дерьмовая Шевелюра. Глаза Киришимы комично расширились. — Ты уверена, Кацуки? Я не хочу, чтобы тебе было неудобно. Сердце Кацуки согрелось. Даже когда он прямо попросил парня сделать это, тот всё равно… «Я уверена, Киришима. Поцелуй меня», — а затем, потому что Кацуки знала, что это сработает, — « пожалуйста ». Киришима осторожно положила руку ему на щёку и придвинулась ещё ближе, так что они дышали одним воздухом. Он так же осторожно положил вторую руку на талию Кацуки. Кацуки, чтобы скрыть дрожь в руках, сжал их в кулаки, спрятав в футболке Киришимы. “ Ты такая красивая, Катсуки, ” прошептал Киришима. А потом- Наконец - то- Киришима поцеловал его. Учитывая всё вышесказанное, это был не такой уж и поцелуй, не совсем. Просто прикосновение губ. Но для Кацуки это был лучший поцелуй в его жизни. Когда Киришима отпрянул, Кацуки секунду-другую преследовал его, прежде чем прийти в себя. — Братан, — сказал Киришима, краснея, как его волосы, — всё в порядке? Это был мой первый поцелуй. Сердце Кацуки болезненно екнуло. — Прости, это не моё, — сказал он резче, чем хотел, и попытался отстраниться. Киришима ничего этого не понимал. «Кацуки, послушай меня. То, что случилось с этим отвратительным мужчиной, не имеет для меня значения, понимаешь? Мне всё равно, что это был не твой первый поцелуй или что-то в этом роде! Это был наш первый поцелуй друг с другом, так что он такой же особенный». Глядя в честные красные глаза Киришимы, Кацуки почувствовал, как его собственные глаза начинают гореть от подступающих слёз. Он попытался сморгнуть их, но безуспешно. — Ты можешь плакать, если хочешь, Кацуки. Я бы точно заплакал. Плакать — это чертовски мужественно! (‘Плакать - это слабо’. ‘ Это то, что ты думаешь, или то, что тебе сказали твои родители?) Кацуки судорожно вздохнул и почти отчаянно потер глаза. Киришима просто прижал его к своей груди. — Я не буду смотреть на тебя, Кацуки. Просто… выпусти это, пожалуйста? Плакать — это нормально. (Плакса. Слабак. Жалкий.) Рыдание вырвалось из горла Катсуки. — Вот так, Кацуки. Плакать — это по-мужски. Я так горжусь тобой. ‘ Я так горжусь тобой. Плотина прорвалась. Кацуки начал всхлипывать, уткнувшись в грудь Киришимы, а тот обнял его, окутывая теплом и заботой. Возможно, его отец украл его первый поцелуй, его первое все. Но, как сказал Киришима, «это был наш первый поцелуй, Кацуки». Катсуки понравилось, как это прозвучало. (Доктор Такахаси, вероятно, собиралась использовать свою чёрную магию психотерапевта, чтобы заставить его рассказать эту историю на следующем сеансе.) (Может быть, она бы сказала: «Я горжусь тобой, Кацуки», тоже.) «Блэсти и Кири держатся за руки ?!» “Заткнись нахуй, Пикачу!”