Shame. (Стыд)

глава 14 - фотографии однажды мы больше не будем чувствовать этой боли. как бы мне ни хотелось, чтобы прошлого не существовало это все еще так Когда Бакуго проснулся, он уже не был Бакуго. Официальная стопка документов, оставленная рядом с его кроватью, сообщала, что теперь он — сын Айзавы. Кацуки встал, на ходу разматывая бинты, которыми было обмотано его лицо, и не обращая внимания на урчание в животе. Он давно не ел, но и не сделал ничего, что заслуживало бы еды, так что, пока он не выйдет на пробежку, ему придётся терпеть голод. То, что его мать была моделью, означало, что он точно знал, каким должно быть идеальное телосложение — и, как она не уставала ему напоминать, у него его не было. Ему нужно было следить за тем, что он ест, соблюдать диету, которой он придерживался с шести лет, иначе... Звон телефона отвлёк Кацуки от его мыслей, и он проверил сообщение. (Неизвестный номер) 14:26 Это Айзава. Мицуки и Масару Бакуго отправили оставшиеся ваши вещи в UA. Как только вы увидите это сообщение, приходите в общую комнату общежития и решите, что вы хотите оставить себе. Кацуки позволил себе слегка улыбнуться, прочитав краткие сообщения Айзавы и то, что он не назвал Мицуки и Масару своими родителями. Перед уходом Кацуки хотел взглянуть на рану — прощальный подарок, который оставила ему мать. Когда он посмотрел в зеркало, то был почти впечатлен. Следы от когтей его матери были ярко-красными, зашитыми и хорошо заметными на бледном лице Кацуки. У Кацуки был краткий, но сильный момент сочувствия — понимания, даже — к Тодороки. Шрамы на лице были ... нежелательны. Они были очевидны. Они привлекли внимание. Кацуки уже мог почувствовать, что на него будут смотреть, и это будет в десять раз хуже из-за яркой неоновой вывески, которая была его слабостью, нависшей над его глазом. С обречённым вздохом Кацуки натянул капюшон толстовки на голову и направился в общую комнату. По крайней мере, он мог попытаться отсрочить неизбежное как можно дольше. Кирисима Эйдзиро, одним словом, был выжат как лимон. Последние несколько дней были эмоциональными качелями, и он просто наблюдал за происходящим. Найти Бакуго с его отцом, увидеть, как он срывается на Айзаву, а потом увидеть Бакуго на полу, истекающего кровью, пока его мать кричит на него? Киришиме казалось, что ему нужно неделю спать и обниматься, и он даже представить себе не мог, каково сейчас Бакуго. Он уже дважды обнимал его, потому что Киришима выражал свою любовь через прикосновения и хотел показать Бакуго, как сильно он о нём заботится. Несмотря на очевидное — и вполне объяснимое после встречи с обоими родителями — отвращение Бакуго к прикосновениям, ему, похоже, очень нравились объятия Киришимы. Хотя сердце Киришимы разбилось ещё сильнее, когда он увидел, как неуверенно, как робко Бакуго ответил на его объятия, он не мог отрицать, что ему было приятно хоть немного утешить своего друга. И если его сердце чуть быстрее забилось, когда Бакуго почти растворился в его объятиях, или если его щёки сравнялись по цвету с волосами, когда Бакуго уткнулся лицом в изгиб шеи Киришимы, то это было между ним и Богом, и больше ни с кем. (Даже если Мина, Денки и Серо определенно знали о его плохо скрываемой влюбленности.) Прямо сейчас Киришима решительно отодвинул на второй план своё восхищение и влечение к Бакуго в обмен на то, что будет поддерживать и заботиться о нём всеми возможными способами. Все, что Киришима хотел сделать прямо сейчас, - это помочь. Именно это рвение, как позже понял Киришима, стало причиной его ошибки. В общей комнате стояли коробки, на которых было написано «Кацуки Бакуго». Наверху. По словам Айзавы-сенсея, это были коробки с вещами, которые Бакуго всё ещё хранил в доме своих родителей, и Бакуго нужно было разобрать их, чтобы решить, какие вещи оставить. Киришима знал, что Бакуго был с Восстановительницей и наверняка был истощён из-за усилий, которые потребовались для лечения такой серьёзной травмы. Поэтому с помощью остальных членов отряда Баку он решил немного облегчить жизнь Бакуго, открыв для него коробки и разложив вещи на полу, чтобы он мог лучше находить то, что ищет. Коробок было всего две, поэтому Киришима и Каминари взяли одну, а Ашидо и Серо — другую. Они знали, что Бакуго, скорее всего, уже в пути, и хотели закончить распаковку до его приезда. Когда Киришима услышал, как Мина ахнула, он понял, что что-то не так. Все они сразу же повернулись к Мине, чья розовая кожа приобрела сероватый оттенок. Её чёрные глаза наполнились слезами, и Киришима почувствовал, как его грудь сжимается от страха. Она держала фотографии в дрожащей руке, и когда Серо потянулся, чтобы забрать их у неё, она отпрянула и прижала их к груди, чтобы остальные не увидели. — Мина, что случилось? Ты в порядке? — спросил Киришима и поморщился от паники, прозвучавшей в его голосе. Как только Мина покачала головой, по-прежнему широко раскрыв глаза, дверь с грохотом распахнулась. Киришима обернулся на шум и увидел, как Бакуго опускает капюшон. Его сердце ёкнуло, когда он увидел лицо Бакуго с порезами на глазу. Бакуго подошел к группе. “ Ты уже начал распаковывать вещи для меня? Киришима кивнул, не в силах ответить, потому что увидел настоящий страх на лице Мины, когда она попыталась отвернуться, чтобы Бакуго не увидел фотографии в её руках. Бакуго, конечно, заметил. — Эй, Пинки, ты выглядишь так, будто увидел грёбаного призрака, что с тобой не так? Мина просто отошла от него, издав болезненный звук в глубине горла. — Я в порядке, — сказал Бакуго, указывая на свой глаз, — всё выглядит хуже, чем есть на самом деле, так что не смотри на меня так, будто я умираю или что-то в этом роде. Мина только покачала головой. — Бакуго, — прошептала она, и её голос предательски задрожал, — прости меня, я не хотела… они просто сидели там, я не хотела видеть… Бакуго наконец-то, кажется, заметил фотографии в дрожащих руках Мины, и его и без того бледное лицо побелело от узнавания и ужаса. — Дай мне их, — сказал он низким и ровным голосом, и Мина протянула их ему, словно это были раскалённые угли, от которых она отчаянно хотела избавиться. Киришима почти машинально заметил, что руки Бакуго дрожат так же сильно, как и у Мины. Бакуго бросил один взгляд на фотографии, и Киришима, стоявший ближе всех к нему, имел ужасную привилегию наблюдать, как взгляд Бакуго меркнет, пока не становится таким же пустым, как тогда, когда его отец был… Бакуго уронил фотографии, его лицо побелело как мел, он развернулся и выбежал из комнаты, чуть не сбив с ног Айзаву, когда тот вошёл. Киришима уставился в пол, чувствуя дурноту от предчувствия, когда заметил, что одна из фотографий упала лицевой стороной вверх. Он едва слышал, как Мина, запинаясь, объяснялась с Айзавой, её голос был тихим и испуганным. Он едва успел заметить, как ожесточилось лицо Айзавы, и тот бросился бежать за Бакуго. Он присел на корточки и поднял фотографию. На него уставились широко раскрытые, полные ужаса красные глаза. Маленький светловолосый мальчик, несомненно, Бакуго, лежал на кровати, его руки были связаны над головой мужским галстуком. На нем было красное нижнее белье. По всему его слишком худому торсу были следы укусов и синяки. Его ноги были раздвинуты- Киришима уронил фотографию, отвернулся, и его стошнило. Катсуки побежал. Он бежал так быстро и усердно, как только мог. Он всё ещё видел эту картину в своём воображении, всё ещё помнил, когда именно она была сделана, и это событие представало перед ним с тошнотворной ясностью. (Он почти чувствовал шелк и кружево нижнего белья на своей коже, почти чувствовал большую теплую руку, угрожающе лежащую на его горле, почти чувствовал своего отца внутри себя- ) Его ноги ныли, а легкие горели, но Катсуки продолжал бежать. Ему хотелось убежать от всего, от всех. Ему хотелось убежать от самого себя. Он споткнулся о камень и упал на четвереньки, задыхаясь, потому что его лёгкие требовали воздуха быстрее, чем он мог его вдохнуть. Его глаз все еще пульсировал от боли, но что причиняло боль больше всего… Кацуки положил всё ещё дрожащую руку на сердце, сжимая грудь и изо всех сил стараясь прогнать непрошеные воспоминания. Он чувствовал, как бьется его сердце, по-кроличьи быстро, но ровно. Очевидно, у него не было сердечного приступа или чего-то в этом роде. Так почему же его сердце испытывало такую сильную боль? В его голове промелькнуло пепельно-серое лицо Мины и её дрожащие руки, и он съёжился. Это была одна вещь, которую можно было увидеть такой в настоящем. Совсем другое дело — быть слабым, уязвимым ребёнком, которого он научился держать взаперти. Его дыхание стало более прерывистым по мере того, как ощущение рук на нем усилилось. Кацуки ахнул и стал царапать свой живот, руки, бёдра, пытаясь содрать кожу, чтобы избавиться от слоя грязи, который, как он был уверен, лежал под ней. Он был таким гребаным отвратительным. Ему казалось, что он снова восьмилетний мальчик, растерянный, обиженный и такой испуганный, принимающий душ за душем и не понимающий, почему чувство грязности не проходит. Кацуки прижал колени к груди, чувствуя, что если он этого не сделает, то просто рассыплется на части и развеется по ветру. Он больше не хотел быть живым. Все причиняло слишком сильную боль. Он посмотрел на свои руки, на свои опасные, сильные руки, и представил, как сжимает ими голову и взрывается- (Мальчик, которому было одновременно восемь и шестнадцать лет, плакал из-за того, что с ним сделали. А над ним лил дождь.) Когда Айзава нашёл Бакуго — нет, Кацуки — он был готов совершить двойное убийство, жертвами которого стали… несчастные Мицуки и Масару Бакуго. Один взгляд на одну из фотографий вызвал у Айзавы такую волну ярости, что он сам себе почти испугался. Ему хотелось разорвать этого отвратительного, ужасного человека на части, кусочек за кусочком. Он нашёл Кацуки свернувшимся калачиком, как ребёнок, промокшим до нитки и дрожащим от холода. И хотя Айзава прекрасно знал о силе и способностях этого парня, он выглядел таким маленьким, лежащим на траве… Он поднял мальчика, который был слишком лёгким, и чуть ли не бегом вернулся в школу. Оставалось надеяться, что Катсуки не заболеет пневмонией. Ради всего святого, он только что вышел из кабинета Реабилитационной Девушки час назад, а теперь возвращается? Айзаве захотелось ударить кого-нибудь. Гнев наполнял энергией каждую клетку его тела, воспламенял нервы и напрягал мышцы. Неужели именно это чувствовал Кацуки все это время? Когда он бежал обратно в школу, Кацуки зашевелилась у него на руках, и он перешёл на шаг. Судя по теням под глазами, парень заслужил полноценный сон. Айзава поймал себя на том, что смотрит на три вертикальные раны на глазу Кацуки. Они больше не кровоточили, но Айзава знал, что останутся уродливые шрамы. Во сне Кацуки обхватил рукой шарф Айзавы и крепко сжал его. Прежде чем он успел втайне порадоваться неожиданной милой сценке, ребёнок начал хныкать, жалобно нахмурив брови. А. Значит, причиной его истощения были ночные кошмары. После всего, через что он прошёл, Айзава ни капли не удивился. У парня, вероятно, было кошмарное топливо на несколько жизней вперед. Он осторожно провёл рукой по мокрым волосам мальчика, тихо бормоча что-то. “Шшш, все в порядке, ты в безопасности”. Кацуки слегка приоткрыл глаза, его взгляд был туманным и рассеянным. “‘Зава?” Тихое бормотание его имени, детское в своей уязвимости, заставило Айзаву крепче сжать Кацуки. — Да, это я, малыш, ты в порядке, ты в безопасности, — Кацуки снова захныкал, и Айзава внезапно понял, что это был не закалённый и ожесточённый подросток Бакуго, скрывающий свою боль за стеной гнева, — это был ребёнок, каким он был, невинный и уязвимый. “Айзава, мне больно...” Склонив голову, Айзава позволил слезе скатиться по его щеке. — Прости, малыш, просто спи дальше, я позабочусь о тебе, не волнуйся, — сказал он, с трудом проглотив комок в горле. “Обещаешь...?” Спросил Катсуки, уже снова успокаиваясь. — Обещаю, — сказал Айзава, крепче обнимая мальчика, который погрузился в более спокойный сон. В поле зрения появилось здание общежития, и Айзава не стал вытирать слёзы. В любом случае, дождь скрывал их достаточно хорошо. Его сердце болело за ребёнка, которым был Бакуго, и он прижал к груди подростка, которым тот стал. Айзава не мог изменить его прошлое, но он мог подарить ему будущее, которого он заслуживал.