Shame. (Стыд)

глава 15 - понимание каждая клетка в нашем организме обновляется каждые семь лет как это прекрасно - знать однажды у меня будет тело. к которому ты никогда не прикасался Катсуки был полон решимости перестать сходить с ума. Сегодня он собирался перестать быть такой плаксивой, жалкой сучкой и снова начать вести себя как подобает мужчине. Каждый день прошлой недели выматывал его больше, чем что-либо другое, и он устал, измучился до мозга костей. Он был так голоден, что его желудок даже не урчал, а глаз всё ещё пульсировал от боли. Но он знал — он знал — что его друзьям тоже было больно из-за прошлых событий, возможно, даже больнее, чем ему. Черт возьми, он справлялся с этим почти десять лет. Им это в буквальном смысле сунули под нос, и он точно знал, что они определённо были не в порядке. Наверное, впервые в жизни ему захотелось кого-то утешить. Сделать так, чтобы ему стало лучше. К сожалению, у всех остальных было шестнадцатилетнее преимущество в том, чтобы быть нежными со своими друзьями — чёрт, шестнадцатилетнее преимущество в том, чтобы иметь друзей вообще! Поэтому он знал, что все, что он попытается сделать, будет выглядеть неуклюже и жалко. Он ненавидел выглядеть некомпетентным или так, будто он не знает, как что-то сделать. Но… если кто-то и заслуживал того, что, вероятно, (определённо) было бы крайне жалкими попытками утешить, то это были они. Его друзья. Те, кто — и ему было больно это говорить — нуждался в помощи, но это была неоспоримая правда — спас его. Так что у него не должно было случиться еще одного психического срыва. Я не собирался сходить с ума. Я не собирался снова никого беспокоить. Кацуки решил вести себя так, будто это был обычный день - он поздно проснулся и пропустил утреннюю пробежку снова, это наполнило его подавленной, нарастающей паникой, которую он упорно игнорировал - и приготовил "команде" завтрак, как обычно делал по воскресеньям. Он услышал, как они громко топают по лестнице около одиннадцати — поразительно рано для них, — и принялся раскладывать приготовленную им еду по тарелкам. Четырёхглазый, Наполовину и Хвостик стояли вместе у стойки и пили кофе, и Кацуки решил притвориться, что их там нет. Он чувствовал на себе взгляды, которые буквально прожигали дыру в его затылке. На долю секунды он случайно встретился взглядом с Тодороки, который тут же сосредоточился на недавно появившихся шрамах над его глазом, и отвернулся. К счастью, гнетущая тишина была нарушена шумным появлением идиотов. Они ворвались в дом и, увидев, что он смотрит на них с тарелками в руках, улыбнулись. Киришима особенно широко улыбался ему, и Кацуки был вынужден отвести взгляд. Спасибо, он не хотел ослепнуть и оглохнуть. — Бакуго! — слишком громко закричал Каминари. — Ты приготовил нам завтрак! Что-то не давало Кацуки покоя, что-то тревожило его, и только когда все четверо сели за стол, он понял, что именно. — Не называй меня так, — сказал он, возможно, слишком резко, потому что Каминари тут же виновато опустил глаза. Черт, Катсуки был так плох в этом. “Я имею в виду, эм, зови меня… зови меня Катсуки”. Ему хотелось вырвать свои голосовые связки и хорошенько их отчитать. Как они посмели сделать так, что его голос звучит так тихо? Но Каминари просто улыбнулся ему, явно довольный, и Кацуки расслабился. Он сел за стол, чтобы присоединиться к ним, и старался не смотреть, как они едят. В желудке было мучительно пусто, почти больно, но Кацуки не заслужил сегодня право на еду. В конце концов, он пропустил свою утреннюю пробежку. Мина заметила, потому что, конечно же, заметила. — Почему ты не ешь, Бласти? — спросила она, и если бы Кацуки не был сегодня излишне подозрительным, он бы не уловил нотку раздражения в её голосе. — Я уже поел, — проворчал он и мысленно послал проклятия троице позади него, которая проработала на кухне достаточно долго, чтобы знать, что это ложь. — Потрясающе вкусно, братан! Ты так хорошо готовишь, что я тебе завидую! — сказал Киришима, ухмыляясь Кацуки. По какой-то необъяснимой причине он почувствовал, как его щёки вспыхнули невыносимым жаром, и поймал себя на том, что просто смотрит на Киришиму широко раскрытыми глазами. Расслабься, сказал он себе, это просто дерьмовый комплимент, какого хрена ты так себя ведёшь? Даже подумав об этом, он понял почему. Никто никогда не хвалил Кацуки так, не так искренне. Все комплименты, которые он получал, касались его причуды или, в случае его отца, внешности. Никто никогда не хвалил его за то, как он готовит, или за что-то ещё, что имело значение. Это было что-то ... особенное. Как будто Киришима каким-то образом действительно видел его, видел сквозь его сильную причуду, его защиту и его плохое отношение. Как только он услышал, что в комнате воцарилась оглушительная тишина, он закрыл лицо руками, стыд перевесил отвращение к тому, что он показывает свою слабость перед людьми. “ Катсуки... ” услышал он нерешительный голос Киришимы. — Ух ты! У тебя щёки надулись! Как фейерверки! — взволнованно воскликнула Мина, а он лишь застонал, опустившись ниже в кресле. — Я знаю, — прошипел он, совершенно парализованный ужасом, — я ничего не могу с этим поделать, ясно? “Не смущайся, братан!” Кацуки неохотно поднял взгляд и посмотрел на Киришиму сквозь пальцы. У Киришимы был странный взгляд. Не плохой странный, но новый. Киришима медленно потянулся вперёд, и Кацуки последовал его примеру. Он не сопротивлялся, когда Киришима осторожно убрал его руки от лица, потому что взгляд рыжего внезапно стал серьёзным. — Серьёзно, Кацуки, не смущайся. Я думаю, это очень по-мужски с твоей стороны! Кацуки почувствовал себя так, будто его ударили под дых, но в хорошем смысле. Это было трудно объяснить, только потому, что его желудок странно сжался при упоминании его имени и комплименте. Он оторвал взгляд от Киришимы, лицо которого сияло ещё ярче, чем прежде, а маленькие пузырьки появлялись гораздо быстрее, чем раньше. “Почему это происходит?” Кацуки чуть не подпрыгнул от неожиданности, когда Тодороки внезапно материализовался перед ним. Лёгкая морщинка на лбу Тодороки указывала на то, что он испытывает сильное замешательство и непреодолимое любопытство. — Моя причуда — это пот, содержащий нитроглицерин. Он концентрируется в моих руках, но в небольших количествах присутствует повсюду. Это чертовски летучее химическое вещество, придурок, так что, когда моё лицо нагревается, происходит… мини-взрыв или что-то в этом роде. От этого объяснения глаза Тодороки чуть-чуть расширяются, и Кацуки понимает, что он восхищён. “Как очаровательно”. И он был прав. Боже, этому парню нужно как можно скорее пройти курс «Выражение лица 101». Не то чтобы Кацуки был в более выгодном положении, учитывая, что у него была собственная маска гнева, в то время как у Тодороки была пустая маска. Он вдруг вспоминает разговор, который подслушал между Деку и АйсиХот на спортивном фестивале. Хм. Они действительно слишком похожи. Кацуки уже собирается уйти, чтобы не участвовать в этом крайне неловком разговоре, который будет преследовать его долгие годы, но Тодороки говорит: «Я хочу с тобой поговорить». Катсуки моргает. Он уже собирается отказаться, уйти в относительную безопасность своей комнаты в общежитии, чтобы собрать по кусочкам своё достоинство, но замечает, как напряжённо держится Тодороки. И конечно, он мудак. Но не настолько уж и мудак. — Ну что, неудачник, давай поговорим, — говорит он, вставая со своего места. Они машут ему, уходя, и плохо скрытое любопытство в их глазах говорит ему, что они знают, что это не просто короткая беседа. Он задерживает взгляд на яркой улыбке Киришимы и его спокойных глазах на долю секунды дольше, чем нужно, прежде чем полностью развернуться и выйти из комнаты вслед за Тодороки. Тишина стоит оглушительная. Они сидят в комнате Тодороки, скрестив ноги, на его футоне, лицом друг к другу. Тодороки уже дважды открывал и закрывал рот, и терпение Кацуки, по общему признанию, на исходе. Когда он делает это еще раз, Катсуки срывается. “ Выкладывай уже, Ледяной Жар! Тодороки пронзает его пристальным взглядом. — Теперь у нас одинаковые шрамы, — говорит он, и по его тону понятно, что ему всё равно. Но Кацуки хорошо умеет скрывать свои истинные чувства, поэтому он слышит то, чего не говорит Тодороки. Я в этом не одинок. Мы одинаковые. Кацуки вызывающе вздергивает подбородок, глядя на спокойное лицо Тодороки. Что ж, нет времени лучше, чем сейчас. — Я подслушал твой разговор с Деку на спортивном фестивале. Тебе следует перестать говорить о своём дерьмовом детстве в общественных местах, идиот. Тодороки выглядит слегка удивлённым его признанием, поэтому Кацуки решает, что парень искренне шокирован. “Ты никому не говорил”, - говорит Тодороки. Это не вопрос. Катсуки все равно отвечает. — Конечно, нет. Это никого не касается. Тодороки некоторое время просто смотрит на него. — Может быть, мой отец и твоя мать поладят, — неуверенно предлагает он, и Кацуки требуется секунда, чтобы понять, что он только что пошутил. Он фыркает, и уголки губ Тодороки слегка приподнимаются. “Это все, что ты хотел сказать, Айсигот?” Тодороки качает головой и заметно выпрямляет спину. Он собирается что-то спросить, это видно по его лицу. — У меня есть психотерапевт, — говорит он, и Кацуки ничего не отвечает. Ждёт. — Она считает, что я… должен поговорить о своём детстве с кем-то, кто меня понимает. Потому что я часто чувствую себя одиноким. Поэтому я хотел поговорить с тобой. Кацуки на мгновение впечатлён, и хотя он не может придумать ничего хуже, чем рассказывать обо всём том дерьме, которое с ним случилось, он вряд ли откажет этому парню, который уже задал вопрос, который, как Кацуки знает, должен быть болезненным. Итак… “Конечно, Тодороки, ” говорит он, “ продолжай”. Он намеренно использовал своё настоящее имя, чтобы показать, что относится к этому серьёзно, и Тодороки, кажется, понимает это, потому что в его взгляде, обращённом на Кацуки, читается явная благодарность. «Худшее, что сделал мне отец, — это сломал три ребра во время тренировки. Мне было одиннадцать». Кацуки сохраняет невозмутимое выражение лица, хотя и хочет выразить… сочувствие? «Худшее, что сделала моя мать, — это вылила кипяток мне на лицо, но я не виню её за это. Мой отец причинял ей боль задолго до моего рождения». Кацуки просто кивает, но когда Тодороки выжидающе смотрит на него, он делает глубокий вдох. Если терапевт рекомендовал это Тодороки, то, вероятно, это поможет и ему. В конце концов, их ситуации схожи. «Худшее, что сделала эта старая карга, — это избила меня ремнём, пока я не отключился, наверное», — бормочет он и чувствует себя ужасно уязвимым, но один взгляд на остекленевшие глаза Тодороки и его расслабленное от облегчения лицо говорит ему, что парню это нужно. Ему нужно услышать, что он не единственный, кто пострадал. «Худшее, что сделал мой старик, — это…» Кацуки делает глубокий вдох, собираясь с силами, — чёртов ра — чёрт , наверное, я». Он не может произнести это слово. Он отводит взгляд, внезапно испугавшись, что Тодороки почувствует отвращение. “Мне очень жаль”. Кацуки поднимает взгляд и встречается глазами с Тодороки, и на мгновение его ошеломляет выражение лица Тодороки. Он выглядит сердитым. Злюсь за него. — Всё в порядке, — бормочет он, смущённый проявлением эмоций. Потому что, хотя он и может справиться с этим обменом фактами, если они добавят в уравнение то, что он чувствовал, ему придётся уйти. — Я бы очень хотел ударить твоего отца, Баку — Кацуки. Ты не обижаешься на это? Кацуки секунду смотрит на серьёзное лицо Тодороки, а затем громко смеётся. — Я позволю тебе это сделать, если мне удастся выбить дерьмо из твоего дерьмового старика, — говорит он, вкладывая смысл в каждое слово. Тодороки улыбается ему, и Кацуки внезапно чувствует желание продолжать. Он понимает, что ему это нравится - разговаривать с кем-то, кто понимает. Понимает этот страх. — Я плохо слышу, — внезапно выпаливает он и задерживает дыхание. Он прекрасно понимает, что выдал эту информацию без спроса. — У меня плохо видит этот глаз, — говорит Тодороки, указывая на свой глаз со шрамом, и Кацуки выдыхает. Еще мгновение они сидят в тишине. — Ты хороший друг, — с полной уверенностью говорит Тодороки, и Кацуки хватает ртом воздух. “ П-мы не друзья, ” пролепетал он. Тодороки лишь беспечно кивает, и на его лице мелькает улыбка, скрывающая его видимое безразличие. “ Как скажешь, Катсуки. Катсуки свирепо смотрит на него. — Наглый ублюдок, — ворчит он, и Тодороки улыбается ещё шире. Он собирается уходить, но потом- — Если тебе нужно поговорить или, чёрт возьми, я не знаю, ты можешь… поговорить со мной. Наверное. Ему не нужно оглядываться на парня, чтобы понять, что его взгляд смягчился. Это слышно в его голосе, когда он говорит: «Спасибо, Кацуки», и в том, что он не прикасается к нему, пока Кацуки его не видит. То, что он назвал бы жалостью, если бы это были другие люди, но Тодороки он знает, что тот просто принимает это. Прикосновение, когда ты его не видишь, никогда не бывает хорошим. Он поворачивается, чтобы посмотреть на него, а парень неловко топчется на месте, словно хочет что-то сказать. “Какого хрена ты хочешь сейчас, АйсХот?” «Я считаю, что после эмоционального разговора люди обычно обнимаются…» “Ни хрена себе”. Чёрт, думает Кацуки позже той же ночью, может, они друзья. Он накапливает их с поразительной скоростью. Совершенно непостижимо, если быть честным с Кацуки. Он специально выстраивал свою личность так, чтобы держать людей на расстоянии, и теперь у него есть люди, готовые смотреть сквозь пальцы на его плохое отношение и возведённые вокруг него стены, которые стали его частью, чтобы попытаться понять, какой он на самом деле. Он вообще не может этого понять. Но… Он не может сказать, что жалуется. (Сейчас количество его объятий достигло трех.)