Shame. (Стыд)

глава 6 . доверие что такое дружба? тебе больно? Бакуго не совсем понимает, когда Киришима превратился из того, кого нужно терпеть, в друга. Что ж, по крайней мере, Бакуго считает их друзьями. У него никогда не было друзей, так что ему не с чем сравнивать. Но Киришима громко заявляет всем, кто может его услышать, что Бакуго — «его братан», и «суперкрутой», и Бакуго думает, что это может означать, что они друзья. Он не хочет спрашивать, потому что а) на самом деле он не из тех, кто испытывает эмоции, если только это не гнев или агрессивное подавление, и б) он не знает, что будет делать, если Киришима скажет, что это не так. Бакуго знает, что у него не самые лучшие социальные навыки. Он злой, грубый и сосредоточен только на том, чтобы быть героем. И из-за этого, должно быть, с ним трудно находиться рядом. В конце концов, многие люди говорили ему об этом. Но Киришима проводит с ним время. Он всегда просит Бакуго быть его напарником в групповых проектах — после того первого неловкого случая, когда люди предлагали тянуть жребий, чтобы узнать, кому не повезёт иметь дело с Бакуго, и Киришима вызвался добровольцем — и с недавних пор обращается к Бакуго за помощью с учёбой и домашними заданиями. Это сбивает с толку, потому что за 16 лет работы Бакугоу убедился, что люди никогда не бывают дружелюбными без причины. Они всегда хотят чего-то взамен на свою доброту. Но Бакуго не может понять, чего хочет Киришима. И это выводит его из себя. “Эй, Бакубро, спасибо, что согласился помочь мне учиться!” Бакуго лишь ворчит и, не обращая внимания на сияющую улыбку Киришимы, проходит в свой дом. Киришима ведёт его в то, что Бакуго считает своей комнатой. Они впервые учатся дома у Киришимы, а не в школьной библиотеке или кафе, и Бакуго определённо не нервничает, ни капли. Но на самом деле он не знает, потому что не знает правил в доме Киришимы и не знает, дома ли его родители, где они, какие у них предупреждающие знаки, он ничего не знает. Ничего- “Милая, это тот друг, о котором ты мне рассказывала?” Бакуго подавляет содрогание одним лишь усилием воли. Женщина, которая перехватила их у лестницы, явно была матерью Киришимы. У неё такие же острые зубы и красные глаза, но волосы чёрные. Бакуго настороженно смотрит на неё, а Киришима улыбается и говорит: «Да, мама, это Бакуго! Бакуго, это одна из моих мам, другая ещё на работе». Бакуго перестаёт оценивать все потенциальные опасности, которые может представлять стоящая перед ним женщина. — У тебя две мамы, Дрянные Волосы? — спрашивает он с недоверием в голосе. Он внутренне морщится от того, насколько грубо это прозвучало. “Да, чувак! Это ведь не проблема, верно?” Хотя Киришима всё ещё улыбается, в его глазах появляется жёсткость, когда он спрашивает об этом, говоря Бакуго, что, хотя его легко забыть из-за его поведения щенка-лабрадора, у Киришимы есть стержень, и он готов бороться за то, во что верит. Бакуго уважает это. — Конечно, нет, идиот, — бормочет он, надеясь и молясь, чтобы его бледное лицо не выдало его смущения. Было бы немного лицемерно, если бы у него возникли с этим проблемы, не так ли? Мать Киришимы разрешает им подняться наверх после того, как обещает Киришиме принести им что-нибудь перекусить, чтобы стимулировать их мозговую деятельность, и смеётся. Бакуго немного расслабляет плечи и слегка снижает бдительность, когда она уходит. Они поднимаются в комнату Киришимы, которую можно описать только как красную. Красный и невероятно грязный. Бакуго ненавидит это. Он чувствует зуд под кожей, ощущение, что по нему ползают мусор , грязь и мерзость , и он заставляет себя не начинать немедленно убирать в комнате Киришимы. Это определённо выглядело бы странно. Он удивлён, что в его комнате можно так мусорить. Дома, если бы в комнате Бакуго было хоть что-то, кроме идеальной чистоты, — если бы в доме было хоть что-то, кроме идеальной чистоты, ведь он всего лишь неоплачиваемый слуга своей стервозной матери, — ему бы влетело по полной. Хотя мать Киришимы кажется милой. Бакуго чувствует знакомую боль, которую он всегда испытывал, когда видел, как мать забирает Деку из школы, как он бежит к ней, а она подхватывает его на руки, кружит и спрашивает, как прошёл день. И Бакуго пришлось бы возвращаться домой одному в дом, где уже очень, очень давно не звучал смех. В конце концов он определил эту боль как ревность. Он ревновал к бесполезному, жалкому Деку. Ревновал, потому что мать Деку любила его. Она не била его, не кричала на него и не бросала в него вещи. И в глубине души он завидовал, потому что знал, что Инко Мидория не допустила бы, чтобы с Деку случилось то же, что с ним. Он знал, что она не стала бы стоять в дверях и смотреть, как его мать, не стала бы игнорировать его просьбу о помощи в первый и последний раз в его жизни. И это причиняло боль. Это было мучительно. И Бакуго завидовал. Бакуго наблюдал, как Киришима лихорадочно строчит что-то в своём блокноте, пытаясь решить проблему, которую Бакуго только что объяснил, и снова задался вопросом, что Киришима получает от их… дружбы? Не то чтобы Киришиме нравилось находиться рядом с ним — Бакуго тщательно выстраивал свою личность, напоминающую стену высотой в милю, увенчанную колючей проволокой, с тех пор, как понял, что гнев отлично скрывает страх. — Эй, Кирисима, — сказал он, и его сердце забилось так сильно, что Кирисима оторвался от работы и посмотрел на него. — Да, Бакубро, что случилось? — спросил он, и Бакуго почти не хотел спрашивать. Он не хотел, чтобы это заканчивалось. Не хотел, чтобы странное тепло, которое дарил ему Киришима, исчезло, оставив его опустошённым и снова наполненным глухим гневом. Но он должен был знать. «Почему ты терпишь меня? Что ты получаешь от этой… этой дружбы? » Киришима просто посмотрел на Бакуго с неприкрытым удивлением, а Бакуго подозрительно прищурился. Он никогда не считал Киришиму хорошим лжецом или актёром, но, очевидно, ошибался. Удивление и замешательство на его лице выглядели почти искренними. — Бакуго, приятель, ты не знаешь, как нужно дружить? Бакуго ощетинился. «Я ничего от тебя не хочу, Бакуго. Просто твоего общества, чувак. Дружба не в том, что другой человек может тебе дать. Я не пытаюсь… использовать тебя или что-то в этом роде!» Бакуго был сбит с толку. Он ненавидел, когда его сбивали с толку. — Ты мне врёшь, Лысый? Потому что я надеру тебе задницу, если ты... — Нет, Бакуго! Я бы никогда не стал тебе лгать. Никогда. Я не такой, — воскликнул Киришима. А Бакуго… Бакуго хотел ему верить. Он действительно хотел. Но если Бакуго и научился чему-то, так это тому, что если что-то кажется слишком хорошим, чтобы быть правдой, то, скорее всего, это фальшивка. — Ты мне не веришь, да, чувак? — спросил Киришима почти грустно. Почему? — Не совсем, — прямо сказал Бакуго, и, когда лицо Киришимы вытянулось, он почувствовал, как внутри него поднимается странное желание извиниться. Какого чёрта? — Вот, чувак, как насчёт этого, — с новой силой сказал Киришима и протянул Бакуго мизинец. — Я обещаю тебе на мизинце, что никогда не буду тебе врать, а ты обещаешь мне на мизинце, что попытаешься поверить, что мы настоящие друзья! Бакуго снова был в полном замешательстве. Ему это порядком надоело. — Что за обещание на мизинце, Чувак? — нетерпеливо спросил он, и лицо Киришимы снова вытянулось. — Ну, по сути, это просто обещание между друзьями, которое нельзя нарушать! Бакуго ещё пару секунд смотрел на руку Киришимы, почти неосознанно отмечая, какая она большая и какая загорелая кожа на его руках по сравнению с кожей Бакуго, а затем, прежде чем успел передумать, обхватил мизинцем мизинец Киришимы. “Хорошо, и что теперь?” Киришима просиял. “ Я на мизинце обещаю никогда тебе не лгать! Бакуго фыркнул, а затем пробормотал: «Я обещаю на мизинце, что буду верить, что мы друзья». Их мизинцы оставались переплетёнными ещё секунду, прежде чем Бакуго резко отдёрнул руку и крикнул Киришиме, чтобы тот возвращался к работе. Бакуго скорее умер бы, чем признался, что скучает по теплу. Очевидно, дружить с Киришимой означало дружить со всей компанией идиотов, которые его окружали. Глаза енота, Пикачу и мордочка в соевом соусе. Не то чтобы Бакуго они не нравились — они дружили с Киришимой, так что, конечно, они были такими же улыбчивыми и добрыми, как и он (кроме Пикачу, которому, казалось, доставляло огромное удовольствие доводить Бакуго до белого каления, прежде чем отступить), — но они были невероятно шумными. Хотя это было полезно для его слуха — ему не приходилось полагаться на своё несовершенное чтение по губам, когда они разговаривали, в отличие от Деку и его бормотания, — это было ужасно для его головы. Из-за того, что его причуда заключалась в ярком свете и оглушительном шуме, он был очень подвержен мигреням. В последнее время он получал их чертовски много. И вот они снова здесь, Киришима затащил Бакуго в столовую, крича так же громко, как стая мартышек, и голова Бакуго разболелась. — Заткнись, чёрт возьми, — прошипел Бакуго, вжимая пальцы в виски и пытаясь подавить симптомы надвигающейся мигрени одной лишь силой воли. Они замолчали примерно на три секунды, прежде чем Киришима заговорил — слава богу, тихо: — У тебя болит голова, Бакубро? Бакуго стиснул зубы, не желая признавать свою слабость, но и не желая страдать от этой чёртовой мигрени только потому, что он не мог заставить этих идиотов заткнуться. — Да, — выплюнул он, зажмурив глаза и поклявшись, что если кто-нибудь из этой весёлой компании придурков осмелится пожалеть его, он надерёт им задницы на следующей неделе. — Блин, тебе нужно выпить воды, чувак, — сказал Пикачу, пододвигая чашку через стол. — Тогда ты хочешь пойти в пустой класс? — от Соевого Лица. — Мы сейчас замолчим, Баку, прости! — из «Рачьих глаз». Бакуго взбесился, поднял голову и уставился на них, хотя свет посылал в его мозг сигналы агонии. — Мне не нужна твоя жалость, — прорычал он, и все трое в ужасе попятились от яда в его голосе. Он заметил, что они смотрят на его сжатые кулаки, напряжённые плечи и несомненную бледность лица, и приготовился к новым банальностям. “Это не жалость, Бластиу, мы просто хотим помочь!” — Это как когда мальчики покупают мне шоколад или дают грелки от менструальных болей, Баку! Они не жалеют меня, они просто понимают, что мне больно, — сказала Енотиха, и Бакуго неохотно пришлось признать, что в этом есть смысл. — Чёрт, ладно, пойдём в грёбаный класс, — сказал Бакуго, а затем, когда он встал, его качнуло, потому что пульсирующая боль от обычной головной боли превратилась в острую боль надвигающейся мигрени. “ Черт, ” — прошипел он, хватаясь за голову и надавливая на неё, как будто это могло что-то изменить. Киришима положил ему руку на плечо, чтобы поддержать, и вывел из столовой, а Бакуго даже не оторвал рук от головы, чтобы стряхнуть его прикосновение. Ему казалось, что его сжимающие руки каким-то образом сдерживают боль, и если он их отпустит, она станет невыносимой. Чем дальше они удалялись от звуков столовой, тем сильнее Бакуго осознавал своё болезненное, тяжёлое дыхание и пытался его успокоить. Он почувствовал, как его ведут в пустой класс, и сразу же прислонился к ближайшей стене и прижал ноющий лоб к прохладному бетону. Это давало лишь малейшее облегчение. Он смутно слышал приглушённые голоса позади себя, но боль усилилась до такой степени, что даже размышления были мучительными — ему показалось, что он вспомнил, как целая бригада идиотов выводила его из столовой. Бакуго ещё не открыл глаза, но когда кроваво-красные веки потемнели, он понял, что кто-то выключил свет. Он приоткрыл их совсем чуть-чуть и различил фигуру, склонившуюся перед ним, — постойте, когда это он успел сползти по стене на пол? — с ярко-рыжими волосами. — Киришима, — прошептал Бакуго как можно тише, и даже это причиняло боль, — не пускай никого. Не хочу, чтобы меня видели таким. Я слаб. Он услышал, как Киришима что-то сердито бормочет себе под нос, но не расслышал его слов. Затем он тихо сказал: «Не волнуйся, Бакубро, Серо и Каминари следят за дверью. Мина принесла тебе воды, ты сможешь её выпить?» От этого предположения Бакуго затошнило, и он слабо покачал головой, почти сразу же пожалев об этом, когда снова схватился за голову, издав звук, который, как он отказывался признавать, был стоном, когда от этого движения его мозг застучал в черепе, посылая новые волны боли в его перевозбуждённые нервы. Он опустился ещё ниже, пока не лёг на землю, прижал свою тёплую от природы руку к холодному полу и, когда она достаточно остыла, приложил её ко лбу. Он чувствовал, что издаёт тихие болезненные стоны при каждом движении, и его прошибает пот, но он не мог ничего с этим поделать. Он молился о том, чтобы мигрень прошла настолько, чтобы он смог уснуть. После отдыха боль обычно отступала. Но сейчас он был вынужден дрожать на полу от боли, которая пронзала каждый нерв в его глазах и голове, и слишком хорошо осознавал присутствие в комнате ещё четырёх человек, в то время как он был совершенно беззащитен. Уязвимый. Если бы в этот момент кто-то из них что-то предпринял, Бакуго был бы практически беспомощен. После одного ужасного случая, когда ему было одиннадцать, никто никогда не помогал ему при приступах мигрени. От них он чувствовал себя слабым. Его отец воспользовался этим, получая удовольствие от того, что Бакуго не может сопротивляться, чтобы не причинить себе ещё большую боль, и выпытывал у него болезненные стоны, которые не были вызваны болью в голове. Это был, без сомнения, один из худших дней в его жизни, и после этого он забаррикадировался в своей комнате, если чувствовал приближение мигрени. Но теперь он был не один. Однако, как ни странно, он не думал, что они воспользуются его уязвимостью в своих интересах. Страх был — он всегда был — но он казался ещё более иррациональным, чем что-либо другое. Пока Бакуго дрожал на полу, пытаясь остудить руку, на его лоб легла чужая рука, блаженно холодная. Сначала он отпрянул, но затем признал поражение и поднял свою слабую руку, чтобы крепче прижать чужую руку к своей голове. Боже, это было так ужасно больно. Он ненавидел мигрень. Это заняло несколько часов, но в конце концов мигрень отступила, и Бакуго ни разу не потерял сознание. Сейчас он был ещё более раздражительным, чем обычно, а всё ещё не утихающая головная боль разжигала пламя его гнева. — Что, чёрт возьми, ты имеешь в виду, говоря, что мы пропустили занятия во второй половине дня? Ты должен был сказать мне и заставить меня пойти! Чёрт! — Бакуго, — сказал Киришима с выражением лёгкого ужаса на лице, — тебе было так больно! Ты же не можешь всерьёз полагать, что мы заставили бы тебя идти на урок, когда у тебя была мигрень? Остальные стояли позади него с такими же выражениями на лицах и энергично кивали. Бакуго просто зарычал. Он знал, что они были правы, он был не в том состоянии, чтобы учиться, но всё же. Его мать была бы так зла . “Какого хрена ты тогда не пошел?” Легкий ужас на их лицах усилился. — Мы не собирались просто бросить тебя! — воскликнул Еночий Глаз. “Почему, черт возьми, нет?” Ужас снова усилился. — Бакуго, мы твои друзья. Мы беспокоились о тебе. Мы не собирались оставлять тебя страдать в одиночестве, — мягко сказал Киришима. Бакуго снова разозлился. — Я же сказал тебе, что мне не нужна твоя грёбаная жалость! — выплюнул он, дрожа от ярости и всё ещё не привыкших расслабляться мышц, которые ранее были напряжены в агонии. Киришима шагнул вперед, вытянув мизинец. Бакуго уставился на него. Остальные уставились на него. Киришима переплел их пальцы и сказал: «Бакуго, я обещаю тебе, что мы не жалеем тебя. Друзья заботятся о друзьях, когда им больно». Бакуго посмотрел в открытое лицо Киришимы и понял, что верит ему. — Ладно, — пробормотал он, протискиваясь мимо идиотов, стоящих у двери, — увидимся завтра, ботаники. “ Пока, Бакубро! - крикнул я. Уходя, Бакуго слышал, как они взволнованно переговариваются, и сумел уловить одну фразу: “Он хочет увидеть нас завтра!” Вопреки здравому смыслу, Бакуго почувствовал, как уголки его губ приподнимаются в улыбке. Что за идиоты. Тот пинг звук телефона отвлек его внимание. Несколько старых уведомлений от его матери, всё более гневные сообщения, в которых она требовала, чтобы он возвращался домой прямо сейчас, иначе она не пустит его внутрь , и одно уведомление, которое он не узнал. Он провел по нему пальцем и обнаружил, что смотрит на оповещение. Киришима (Грязные Волосы) добавил вас в чат «Bakusquad 💥💪👽⚡️🩹» 17:23 Red Riot: Добро пожаловать, Bakubro! Королева пришельцев: эй, эй, бластиэ!!1! 💘 пикапика: йо каччан 😃👍 OffBrandSpiderman: привет, Бакуго, добро пожаловать в групповой чат! Призрачная улыбка стала настоящей, и Бакуго почувствовал, как предательское тепло заполняет пустоту в его груди. Что идиоты.