Shame. (Стыд)

глава 7 - причинение боли ты разбит на полу и ты плачешь, плачешь он уже проделывал все это раньше но ты лжешь, лжешь - сломан ; исак дэниелсон Бакуго никогда не мог точно вспомнить, сколько раз это случалось — когда он оглядывался на своё детство, всё было очень размытым, и вспомнить отдельные события было сложнее, чем, вероятно, следовало бы. Это было похоже на то, как если бы вы ускорили просмотр фильма и увидели, как все события проносятся мимо вас, а затем, когда вы снова включаете его, он воспроизводится только на протяжении одной сцены, одного воспоминания, прежде чем всё снова ускорится и станет размытым. Бакуго почти всегда с трудом вспоминал что-то хорошее — он не знал, было ли это из-за того, что его память явно подводила его, или просто в его жизни никогда не было хороших моментов, которые он мог бы вспомнить. Он был склонен верить в последнее, хотя и чувствовал себя при этом ребёнком, но его память была просто странной, а не плохой. Если бы он постарался, то мог бы легко вспомнить события! Он просто… никогда не знал, какое место они занимают в его личной хронологии. Или сколько ему в них лет. Или какой у них контекст. Так что, хотя Бакуго и знал наверняка, что в первый раз его отец прикоснулся к нему, когда ему было восемь лет, в декабре (потому что он помнил, что ему было холодно), он не знал, сколько раз это происходило с тех пор и сколько ему было лет, когда всё… началось. Он просто знал, что это случалось часто, и с возрастом становилось все хуже. Чем сильнее становился Бакуго, чем взрослело его тело, чем больше мышц он наращивал на ногах и руках благодаря строгому режиму тренировок, тем больше его отец радовался, заставляя его чувствовать себя слабым. Как такового облегчения не было, просто Бакуго привык к этому. Потому что чаще всего его отец следовал определённому… регламенту. Мать Бакуго давным-давно сняла дверь его спальни с петель, так что у Бакуго не было даже этой хлипкой защиты, которая, как он знал, всё равно ничего бы не значила перед лицом ласковых слов и мозолистых рук отца. Так что это не имело особого значения. За исключением того, что это произошло, потому что он просто чувствовал себя уязвимым и параноиком и слабый - все время. Как сейчас. Потому что, словно какой-то радар, предупреждающий об опасности, Бакуго просто знал, что его отец сегодня будет… тратить немного своей энергии. На Бакуго. Матери не было дома, он вернулся из школы в пустой дом и теперь «делал домашнее задание», хотя на самом деле смотрел на часы и мечтал о том, чтобы у него была причуда, которая могла бы останавливать время. Часы показали 5:30, входная дверь распахнулась, и Бакуго вздрогнул. Он попытался притвориться, что ничего не слышал, что не понимает, о чём речь. Он продолжал бездумно записывать английские слова из урока Презент Мика, упорно игнорируя шум на кухне внизу, а затем медленные, тяжёлые, знакомые шаги отца, поднимающегося по лестнице. Он продолжал игнорировать его, когда увидел его тень на ковре в своей спальне, когда отец поставил чашку горячего шоколада на его стол и сел на кровать Бакуго, прямо рядом с ним. Бакуго больше не мог игнорировать его. Он выпил горячий шоколад так, как знал, что так и должно быть, - хотя во рту у него был привкус пепла, - и притворился, что горячий, пристальный взгляд отца упирается ему в горло, когда он глотал не хотела, чтобы его вывернуло на домашнюю работу по английскому. хотела, чтобы его вырвало прямо на домашнюю работу по английскому. Ложный мир продлился ровно столько, сколько потребовалось Бакуго, чтобы допить горячий шоколад, поэтому он растянул его как можно дольше. Отец предостерегающе положил руку ему на бедро, и он быстро осушил её. Испытывать терпение его отца никогда не было очень хорошей идеей. — Кит-Кэт, — пробормотал его отец, и Бакуго понял, что время вышло. Сердце бешено колотилось в груди, он повернулся к отцу, избегая смотреть ему в глаза, потому что не думал, что сможет вынести, если увидит в них сегодня вожделение . Он так устал, у него пульсировала головная боль, и ему просто хотелось долго-долго спать. Может быть, никогда-никогда не просыпаться. Он не хотел. Этого.... Он никогда не хотел этого. Но , подумал Бакуго, чувствуя, как потрескавшиеся, сухие губы отца заставляют его собственные губы раскрыться, чтобы просунуть язык в его рот, то, чего он хотел, никогда раньше не имело значения. Почему сейчас все должно быть по-другому? Это было больно. Это было так больно ужасно. Это было больно, как никогда в жизни, и Бакуго мог лишь стиснуть зубы и вцепиться в простыни. Несмотря на все его усилия, из него вырывались непроизвольные, болезненные « а-а-а-а» звуки в том же ритме, что и движения бёдер его отца. Бакуго почувствовал, как его голову вдавливают в матрас, перекрывая дыхание, и слепая паника на мгновение заглушила его боль. Он не мог дышать, и он задыхался, и боролся ли он с собственной подушкой или с чудовищем, сделанным из грязи? Он не знал, и всё болело, и кулаки у него болели от того, как сильно он их сжимал, и губа кровоточила там, где он прикусил её, чтобы не закричать, и разве его отец уже не закончил? Он почувствовал, как горячие слёзы текут по его щекам, пачкая подушку, и возненавидел себя. Он так сильно ненавидел себя. Его отец наклонился над ним, прижимаясь к спине Бакуго, и своим крупным телом прижал его к кровати. Почему-то стало ещё больнее, и Бакуго не смог сдержать стон, когда отец сильно укусил его за шею и прошептал что-то на ухо. Впервые в жизни Бакуго пожалел, что он не глухой, а только слабослышащий, потому что он прекрасно слышал слова, которые говорил ему отец. “Так чертовски туго, Кит-Кат, блядь...” “Такая шлюха для меня, да...” “Тебе, блядь, это нравится, не лги, блядь...” Его отец ругался только тогда, когда был в Бакуго, и от этого его слова звучали ещё хуже. Чёрт, когда же это закончится? К этому моменту Бакуго практически прокусил себе губу, и боль только усиливалась, но он не хотел кричать, потому что отцу нравилось, когда он так делал. Но тогда- Его отец снова приподнялся, надавил Бакуго на спину и приподнял его бёдра, вынудив Бакуго выгнуться в неудобной позе, от которой на глаза Бакуго навернулись предательские слёзы. А затем он сомкнул руку на горле Бакуго. Бакуго не мог дышать. Паника сковала его сердце, пронзила лёгкие, и Бакуго потерял рассудок. Затем отец сжал его, перекрывая доступ воздуха. Бакуго лишь краем уха уловил пронзительный крик, который внезапно раздался, когда его отец снова ускорил шаг, используя удушающий захват на его шее в качестве рычага. Ему потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что это он сам так воет, кричит, как животное, попавшее в ловушку, но он физически не мог остановиться. Он был так напуган, и ему было так больно, и он не мог дышать, и неужели он умрёт? Может быть, это было бы не так уж плохо. (Эта мысль пугает его, но это правда. По крайней мере, после смерти он больше не будет чувствовать эту боль, верно? Он не будет чувствовать этот стыд, этот страх, этот беспомощный, пустой гнев, который никак не защищает его, когда это действительно важно. Или, может быть, он бы так и сделал. Может быть, он никогда не обретет покоя, даже после смерти. Может быть, он это заслужил.) Его отец ворчит у него за спиной, и Бакуго понимает, что это значит, что конец близок, но его сердце и голос, кажется, не понимают этого, и он всё ещё рыдает, а его сердце бьётся так быстро, что он думает, что может потерять сознание, и не мерещится ли ему это чёрное пятно в углах зрения? Паника настолько всепоглощающая, что Бакуго замечает блеск металла лишь краем глаза, когда отец уже тащит компас по его спине. Его плач переходит в крик, и Бакуго поддаётся панике. Он борется (слабо, в ужасе, но всё же борется) впервые, и его отец отвечает резким: “Заткнись заткнись, Катсуки”, И Бакуго старается. Он действительно старается. Но боль становится невыносимой, и теперь новая агония пронзает его спину, он чувствует, как кровь стекает по бокам на белые простыни, и не может перестать кричать. Он тоже выкрикивает слова, и это ранит его сильнее всего остального. Он никогда не умолял. Никогда не просил отца остановиться, сбавить скорость. Никогда не доставлял ему удовольствия. Но, похоже, его отец нашёл точку, после которой он не выдержит, потому что Бакуго умоляет в перерывах между прерывистыми криками, которые позволяет ослабить удушающий захват. «Пожалуйста, пожалуйста, ст-стоп, пожалуйста, мне больно, мне так больно, пожалуйста, сто-оп , пожалуйста! » Его отец не останавливается, просто вонзает кол глубже, и Бакуго хрипит от боли, вместо того чтобы просить ещё, и жалеет, что не умер. Он не понимает. Его мать всегда была жестокой, ей нравилось причинять ему боль, а отец обычно был мягким. Он думал, что ненавидит, когда с ним обращаются как с добровольным любовником, но теперь он понимает, каким глупцом был. Он бы все отдал, чтобы вернуть это. Что угодно. Отец снова крепче сжимает его шею, ещё раз проводит циркулем по его плечам и с низким стоном кончает. Бакуго теряет сознание. Когда Бакуго просыпается, он, как и всегда, один. Ему тоже больно, но на этот раз все по-другому. Хуже. Он с трудом поднимается с кровати и, хромая, идёт в ванную, не обращая внимания на то, как к горлу подступает желчь, когда он чувствует, как что-то влажное стекает по его бёдрам. Он не смотрит в зеркало в ванной и сразу заходит в душ. Он шипит и сжимает ноющие кулаки, когда горячая вода стекает вниз, смывая кровь с его спины и одновременно открывая уже затянувшиеся порезы, нанесённые отцом. Он отстранённо наблюдает, как красная жидкость его крови растворяется в воде, прежде чем исчезнуть в сливе, и неохотно раздвигает ноги, чтобы помыть между ними. Его желудок бунтует, и ему нужно всё вывести из себя, прямо сейчас. Ему больно, когда он использует пальцы, чтобы ускорить процесс, и Бакуго с обречённым ужасом понимает, что какое-то время ему придётся избегать твёрдой пищи. Это ужасно унизительно, но что угодно лучше, чем плакать в туалете, потому что это причиняет такую боль, как будто это продолжается всякий раз, когда ты пытаешься сходить в туалет. Он долго стоит под душем, потому что там он чистый, в безопасности и тепле, а как только он выходит, то понимает, что грязь снова оседает на его коже. В конце концов, он вылезает, вытирается и пачкает полотенце в красный цвет. Значит, сегодня день стирки. Он достаёт из шкафа бинты и понимает, что впервые использует их из-за отца. Его мать много раз заставляла его истекать кровью, и он сам превзошёл её в нанесении себе увечий. Он рассеянно смотрит на шрамы от ожогов на своих бёдрах, на форму, на выпуклые розовые линии на бёдрах и разворачивает бинты. Его отец впервые пустил ему кровь. Ну, не технически, но все же. В этом есть какая-то ирония, думает Бакуго и тихо смеётся, поворачиваясь к зеркалу. Смех замирает у него в горле. На шее Бакуго отчётливо виден тёмно-фиолетовый отпечаток ладони, который он не знает, как скрыть. Когда он поворачивает голову, чтобы посмотреть на свою спину, что-то внутри него распахивается настежь и падает. Первое, что он видит, — это глубокие рваные порезы на лопатках, которые, вероятно, нужно зашить, но до которых он никак не может дотянуться. Следующая вещь еще хуже. В центре его спины отец вырезал слово. 私の ‘МОЙ’ Бакуго смотрит на него очень-очень долго, а потом наклоняется вперёд, и его рвёт в раковину. Он давится кислотой, обжигающей его горло, и притворяется, что слёзы в его глазах — от боли при рвоте, а не от стыда за то, что сделал его отец. Потому что он заклеймил его. Заявил на него права. Нанёс ему шрамы. Черт. Он плотно обматывает бинтами свой торс, и вскоре сквозь них проступают красные пятна крови. Он пытается забыть об этом. Он полощет рот, надевает самую мягкую пижаму — на ней изображены кошки, любимое животное Бакуго — и возвращается в свою комнату. Здесь пахнет сексом, кровью и потом. Бакуго давится, его пустой желудок снова пытается вывернуться наизнанку, и он широко распахивает окно, дрожа от холодного воздуха, который врывается внутрь. Он меняет простыни на своей кровати, складывает грязные вместе с испачканным полотенцем, чтобы постирать их завтра, и забирается под одеяло, крепко обнимая плюшевого мишку. Ему кажется, что он хочет плакать, но, похоже, у него закончились слёзы. Он просто чувствует себя невероятно одиноким. Бакуго зарывается носом в мягкий мех своего плюшевого мишки, вдыхая запах того, что его юный я назвал бы «запахом любви и плюшевого мишки» в уединении собственного разума, поднимает всё ещё дрожащую руку, чтобы погладить своё повреждённое горло, и закрывает глаза. Может быть, он умрет во сне. (Это было бы неплохо.) Даже если Бакугоу ожидает, что на следующий день в школе на него будут смотреть, это не делает его положение легче. В то утро он долго размышлял, что будет заметнее — перебинтованное горло или явно повреждённое. Он выбрал бинты, чтобы, как он надеялся, избежать более назойливых вопросов — почему ты носишь бинты? — о которых легче солгать, чем о том, откуда у тебя этот синяк? — но он забыл, как сильно ненавидит всё, что касается его шеи. Хотя все в порядке. С ним все в порядке. Он в порядке. Он входит в класс, как обычно, раньше всех, и сегодня его опережает только Четырёхглазый. Он усмехается, глядя на него, словно daring его что-то сказать, и садится за парту, доставая домашнее задание, которое ему пришлось оставить незаконченным, и выполняя его за оставшееся до начала урока время. Пока он работает, все остальные заходят в кабинет, и он упорно игнорирует их любопытные взгляды. Начинается урок, и Бакуго сосредотачивается, отодвигая на задний план дискомфорт от повязок на шее. Во время обеда, конечно же, он попадает в засаду, устроенную «Бакусквадом», который окружает его с обеспокоенными лицами, когда он пытается выйти из класса. — Баку-бэби, что у тебя с шеей? — спрашивает Ашидо, и Бакуго на мгновение замирает, осознав, насколько близко он их подпустил, но быстро приходит в себя и сердито смотрит на них. — Не твоё чёртово дело, — выплёвывает он и пытается донести до тебя, что я оторву тебе руки-ноги, если ты продолжишь в том же духе, глядя на тебя как можно выразительнее. Кажется, до них доходит, потому что они бросают на него лишь несколько обеспокоенных взглядов, и Киришима кладёт руку ему на плечо, когда они идут в столовую. Спина Бакуго ноет и горит от боли, но он не убирает руку Киришимы. Ему нравится это прикосновение, эта близость. Не в первый раз он жалеет, что не стал таким… самим собой. Плюшевый мишка — достойная замена, но в последнее время он всё чаще задаётся вопросом, каково было бы, если бы Киришима обнял его, прижал к себе своими сильными, тёплыми руками, поддержал, как он всегда делал. Он готов поспорить, что Киришима хорош в объятиях. Он готов поспорить, что чувствовал бы себя в безопасности в его объятиях. Он хотел бы знать, как попросить об этом или вести себя так, чтобы это было уместно. А еще лучше, он хотел бы вспомнить, на что вообще были похожи объятия. Это единственное воспоминание, которое ему так и не удалось найти в размытом слайд-шоу, которым является его жизнь. Примечания: Раньше горячий шоколад вызывал у меня сильную аллергию, но теперь я снова его люблю, и это здорово :) , поэтому я хотела включить его в рацион ребёнка :( кстати, ты можешь написать мне в инстаграм — @eldritcchh, если хочешь! <3 оставьте комментарий, если можете, они делают мой день лучше, честно!!