Shame. (Стыд)

глава 5 . спортивный праздник ‘выученная беспомощность’ на самом деле это вообще не ‘изучено’ этому учат. Пока Бакуго разминался, готовясь к своему первому матчу против Гравити Герл, он не мог перестать вспоминать слова Киришимы, сказанные ему во время кавалерийской битвы. — Я буду твоим непоколебимым скакуном, Бакуго! И он был таким. Они хорошо сработались. Но Бакуго всё ещё помнил то подозрение на лице Киришимы. Жалость. Он не мог позволить никому так на себя смотреть. Не мог дать никому повода так на себя смотреть. Он был здесь, чтобы стать героем номер один. Чтобы доказать себе, что он может это сделать. Чтобы доказать своей матери, что он может это сделать. Чтобы доказать своему отцу, что он не такой, каким его считал отец. Он был здесь не для того, чтобы заводить друзей. Друзья были слабостью, которую он не мог себе позволить. Ему было что терять и что приобретать. Не имело значения, что от дружеского прикосновения Киришимы у него не мурашки побежали по коже. Не имело значения, что прозвище Киришимы «Бакубро» вызывало у него странное, приятное тепло. Это не имело значения. В конце концов, он был здесь не для того, чтобы заводить друзей. Он был здесь, чтобы победить. Только не так , в отчаянии подумал Бакуго, подбегая к тому месту, где ледяной ублюдок неподвижно лежал на собственном льду, только не так! Это была не та победа, не та бесспорная победа, которой он хотел. Это была не та победа, которой он мог бы гордиться! Он должен был продолжать сражаться, он должен был разбудить АйсиХот, чтобы они могли продолжить, он должен был победить как следует! Он должен был. Или он вообще ничего не доказывал. “ Просыпайся! Просыпайся вставай, ты, ледяной ублюдок! Продолжай сражаться со мной! Я так не выиграю! Я не выиграю ! Вставай, черт возьми! Убирайся...” А потом Бакуго увидел только фиолетовый туман и Миднайт, идущую к ним с хлыстом в руке, и перед тем, как тьма полностью поглотила его, он услышал её слова: “Тодороки вне игры! Бакуго побеждает!” Нет , не так… Когда он просыпается, Миднайт и Цементосс стоят у изножья кровати и с опаской смотрят на него. Он смотрит на них и встаёт с кровати, намереваясь ненадолго подняться на крышу, чтобы в одиночестве пережить своё горькое разочарование, прежде чем идти домой и встретиться с матерью. — Куда, по-твоему, ты идёшь, молодой человек? Церемония награждения начнётся через пару минут, — говорит Миднайт, и Бакуго едва сдерживает недоверие, когда поворачивается к ней. — Ты же не можешь всерьёз думать, что я возьму эту чёртову медаль? Ты видел тот бой. Я, чёрт возьми, не победил как следует, так что я не возьму медаль. Чёрт, нет. Отдай её этому ублюдку АйсиХоту или кому-нибудь ещё. Я, чёрт возьми, не хочу её, — выплёвывает он с яростью и снова направляется к двери, совершенно не замечая, как Миднайт и Цементосс переглядываются. — Боюсь, то, чего ты хочешь, не так важно, как эта церемония, Бакуго, — вот всё, что успевает услышать Бакуго, прежде чем его зрение снова заволакивает пурпурный туман. Он действительно должен был догадаться. Он не борется с тьмой, застилающей его взор. Не пытается задержать дыхание. Отец слишком хорошо научил его тому, что, когда другим людям что-то от него нужно, желания Бакуго редко учитываются. Но всё же он не может избавиться от ледяного чувства предательства, поселившегося в его сердце. Он думал, что, может быть, в Академии UA всё будет по-другому, думал, что его учителя наверняка будут лучше родителей. В конце концов, они были профессиональными героями. Очевидно, что нет. Никому нет дела до того, чего хочет Бакуго. Чего он хочет, что он чувствует — это не имеет значения. Я просто сказал «нет», — эхом отзывается в нём голос испуганного, растерянного восьмилетнего мальчика. Я просто сказал «нет». Но это никогда не останавливало его отца и уж точно не остановит никого сейчас. Когда Бакуго просыпается, его первая реакция - паника. Потому что он так крепко прикован к столбу, что не может пошевелиться, его руки отягощены и связаны тяжёлыми наручниками, а на лице у него намордник. Ощущение намордника не в новинку для Бакуго, как и ощущение, что его сдерживают, но от этого ему не становится меньше страшно. Он прячет это чувство вместе с нарастающим паническим криком маленького мальчика, умоляющего кого-нибудь, кого угодно , помочь ему, объяснить, что происходит, отпустить его , под старым одеялом ярости. Это не приносит утешения. Это редко приносит утешение, но он всё равно этим пользуется. В конце концов, у него больше ничего нет. Он кричит. Борьба. Чувствует, как пот скапливается в наручниках, и надеется, что кто-нибудь придёт и вспомнит, насколько это чертовски глупая идея — надевать сдерживающие наручники на человека с причудой взрыва. Но никто не приходит. В комнате темно и пусто, и сердце Бакуго тоже кажется пустым. Он один. Как всегда. Платформа, на которой он стоит, начинает подниматься, и Бакуго изо всех сил сопротивляется, кричит громче и отчаянно молится, чтобы его слепой ужас выглядел как тщательно культивируемый гнев. Потому что он теряет рассудок - совсем чуть-чуть. После злодея-слизня отношения Бакуго с маленькими помещениями стали ещё хуже. Его мозг, кажется, не может решить, что это за цепи — ил или жёсткая хватка матери, что это за намордник на его лице — рука отца, заглушающая все его звуки, или ил, забивающийся ему в рот. Он дрожит, он знает, что его дыхание учащается и становится поверхностным, и ему нужно снять с себя эти причудные ограничения сейчас иначе он сгорит дотла в своей панике. Яркий свет и оглушительный шум встречают его, когда он поднимается над поверхностью, и, повернув голову, Бакуго видит АйсиХот на втором месте и Бёрдбоя на третьем. Они смотрят на него с выражением, которое он не может понять, но не пытаются освободить его от пут, поэтому Бакуго предполагает, что это отвращение, страх или любая другая эмоция, которая заставила их бросить его в таком состоянии. И Бакуго знает, что у него есть репутация, ясно? Он действительно, по-настоящему знает. Это ясно по оковам, по наморднику, по тому, как толпа кричит на него, и никто не пытается его освободить. Но ведь это же наверняка нарушение какого-то закона? Или, может быть, так бы и было, если бы это был любой другой одноклассник. Может быть, тот факт, что Бакуго прикован и сопротивляется, означает, что всё в порядке. Бакуго борется, яростно сопротивляясь, чувствуя, как искры непроизвольно вспыхивают на его ладонях и превращаются в обжигающие взрывы, которые обжигают его предплечья, потому что он ненавидит это. Он ненавидит взгляды, которые все на него бросают, это ужасное, тошнотворное чувство адреналина, которому некуда деваться, это ощущение себя не более чем опасным животным, выставленным на всеобщее обозрение. Он слышит толпу, даже несмотря на свой дерьмовый, ухудшающийся слух, он слышит их, хотя отчаянно пытается заглушить их своими криками. “Он как дикий зверь!” “Мы уверены, что он хочет быть героем?” “Боже, он практически дикий”. — Он опасен! Злодей! Как он попал в UA? Это больно. Он не хочет этого, но, боже, каждое слово вонзается в его лёгкие, как нож, превращая и без того поверхностное дыхание в прерывистую одышку. Он думал, что только его мать могла использовать подобные слова в качестве оружия. В конце концов Бакуго впадает в ярость. Потому что, в отличие от матери, которая знает его достаточно хорошо, чтобы говорить гадости, эти люди ему незнакомы. Они его не знают. Они не знают, как сильно он хочет стать героем. Они ничего не знают. Поэтому, когда Всемогущий — его герой детства, его любимый герой, — кричит маленький голос внутри него, — подходит к нему и снимает намордник, он находит в себе силы плюнуть в него. — Я не хочу эту чёртову медаль! Я её не заслужил, и ты это знаешь! Но Всемогущий просто смотрит на него с неодобрением. «Это слишком много, — говорит он, — прими эту медаль, юный Бакуго, даже если тебе придётся воспринимать её как шрам. Используй её, чтобы продолжать двигаться вперёд». И прежде чем Бакуго успевает снова сказать ему, что он не может принять медаль, которую не заслужил, Всемогущий засовывает медаль ему в рот, заменяя кляп ещё одной штукой, которая должна заставить его замолчать. Бакуго злится и, когда дуло исчезает, умудряется загнать страх и панику в самые дальние уголки своего разума. Когда платформа снова опускается под землю, плечи Бакуго немного расслабляются. Наконец-то. От него отводят взгляд. Он один. Он ещё какое-то время остаётся один, скованный и вяло сопротивляющийся — он знает, что в этот момент всё бесполезно, — пока внезапно цепи не рвутся, путы на его руках не спадают, и Бакуго не оказывается на свободе. Комната остается пустой. Никто не пришёл, чтобы освободить его, просто сработал механизм на самих цепях. Бакуго почти смеется. Он морщится, когда пытается пошевелить пальцами — его руки сильно обожжены, а кожа в тех местах, где он боролся с цепями, содрана. У него болит челюсть от удара прикладом, а тело — от внезапного спазма, вызванного отчаянным напряжением последних минут. Он чувствует себя дерьмово. Взглянув на часы, он понимает, что у него нет времени идти на крышу, нет времени просто сидеть в одиночестве и существовать. Пришло время встретиться лицом к лицу с родителями. И, к его вечному стыду, это пугает его гораздо больше, чем то дерьмовое шоу в виде церемонии награждения. Бакуго едва успевает войти в дом, как мать хватает его за волосы и тащит в коридор. — Отпусти меня, ведьма, — протестует Бакуго, но слабо. Он просто очень устал и не хочет разбираться с этим прямо сейчас. Он просто хочет лечь в постель и спать как можно дольше. — Ты жалкий маленький засранец! Что, чёрт возьми, это было на спортивном фестивале? Ты опозорил меня и своего отца этим грёбаным выступлением! Ты что, совсем с ума сошёл? Бакуго пытается вырваться, чтобы подняться наверх, но его мать в ярости, и её хватка остаётся крепкой и болезненной. С тяжёлым сердцем Бакуго понимает, что сегодня вечером всё будет плохо. Очень плохо. Но, может быть- Мать тащит его в гостиную, где сидит отец с газетой в руках. — Кацуки, — говорит его отец, и Бакуго просто не может заставить себя посмотреть ему в глаза, — я очень, очень разочарован в тебе. Я думал, что мы воспитали тебя лучше. То, как ты себя вёл, было неприемлемо. И я не говорю, что ты плохой, Кацуки, Кит-Кэт, я не говорю этого, но если ты хочешь быть героем, тебе действительно стоит перестать вести себя как злодей. Злодей. Злодей. Злодей. Бакуго хочет закричать, что он не злодей, что он не плохой, что он не! - но он не может вспомнить, как это сделать. Такое чувство, что на него опустился туман. Он едва замечает, как отец протягивает матери ремень и снова устраивается на диване с газетой. Едва справляется с тем, что с него стягивают рубашку. Едва обработанный, его швырнули на шершавый, покрытый ковром пол. Однако он ощущает слишком знакомую жгучую боль, пронзающую его спину, когда мать опускает ремень. Это больно. Это так больно. Но Бакугоу заслуживает этого. Он вёл себя как злодей. Он заслуживает этого наказания. Даже если всё, что он сделал, — это сказал «нет», он должен был знать лучше. То, чего он хочет, не имеет значения. Его отец научил его этому. Как он мог забыть? Он заслуживает этой боли. Разве нет? Гораздо позже, когда рука его матери слишком устаёт, чтобы продолжать, а отец насыщается, Бакуго забирается в постель, его спина болит, а горло охрипло. Он знает, что должен промыть раны на спине, чтобы они не загноились, знает, что должен их перевязать, знает, что ему нужно прополоскать рот, чтобы завтра утром вкус соли не вызвал у него приступ паники. Он все это знает. Но он так, так устал. Поэтому он ничего этого не делает. Он ложится в постель и сворачивается калачиком, насколько позволяет его спина, прижимая плюшевого мишку к груди. Он пытается представить, что плюшевый мишка — это человек, и кладёт его руки Бакуго на плечи. Он пытается представить, что плюшевый мишка обнимает его, хотя не помнит, как это делается и каково это на ощупь. Бакуго крепче обнимает плюшевого мишку, утыкается в него лицом и плачет.