Hunger. (Голод.)

и в конце концов. это ты против ты. борьба за себя. анджали чатурведи У Бакуго Кацуки было... что-то вроде проблемы. Эта проблема привела его в больницу, разрушила все его детские дружеские отношения и заставила его разум вступить в битву с самим собой, исход которой ещё не был определён. Обычно перфекционист Бакуго сразу же устранял бы такую проблему, особенно если она так сильно влияла на него, мешая ему стать героем номер один. Но эта конкретная проблема? От него нельзя было так легко избавиться. Эта проблема, по мнению Бакуго, была палкой о двух концах. Это дало ему контроль над чем-то в его жизни, дало ему возможность влиять на то, что с ним происходит. Это позволяло ему всё ближе подбираться к неуловимому «совершенству», к которому он стремился с детства. Это подпитывало его постоянный гнев, из-за которого люди держались от него на безопасном расстоянии. Он взял в руки меч давным-давно. Его руки уже были в крови, и нести его было больно, но он давно забыл, какой была жизнь без этого. У Бакуго была проблема. Этой проблемой было расстройство пищевого поведения. Бакуго никогда не смог бы точно определить, в каком возрасте у него в голове зародилась эта проблема, но он знал, что был очень молод. Он только-только получил свою причуду и всё ещё был, по сути, тем, кого взрослые называют «хорошим ребёнком». Он по-прежнему любил своих мать и отца с той невинностью, которая свойственна всем маленьким детям, даже если у отца никогда не было на него времени, а мать начала шлёпать его, когда он её раздражал. Он всё ещё думал, что если бы он только мог… найти нужные слова, расставить их в правильном порядке и вести себя так, как хотели его родители, то, может быть, мама снова начала бы с ним играть. Может быть, отец обнял бы его вместо того, чтобы говорить, чтобы он оставил его в покое. Поэтому, когда мама предложила ему попрактиковаться в моделировании вместе, он ухватился за эту возможность. Тогда Кацуки не совсем понимал, кто такие модели, но он видел фотографии своей мамы, позирующей в модной одежде, и ему казалось, что это весело! Может быть, она накрасила бы его губы красной помадой, как всегда красила свои, и улыбнулась бы ему и взъерошила ему волосы, как, по его мнению, делала раньше. Но все пошло совсем не так, как надеялся маленький Кацуки. Когда он вышел из ванной в одежде, которую дала ему мама, — в рубашке, которая открывала живот, и в неудобных узких джинсах, — она просто оглядела его с ног до головы и вздохнула. — Тебе нужно сильно похудеть, если ты хочешь хорошо выглядеть в этой одежде, Кацуки, — сказала она, и от её язвительного тона у Кацуки на глаза навернулись слёзы, хотя его мозг всё ещё обрабатывал её слова. Она наклонилась вперёд и ущипнула кожу его живота своими острыми ногтями. — Посмотри, какой ты пухлый, Кацуки! Не могу поверить, что мой собственный сын может быть таким плохим примером для подражания. Когда маленький Кацуки посмотрел на кожу, зажатую в тонких пальцах его матери, он понял, что согласен. У его мамы не было всего этого лишнего на животе! — Прости меня, мама! — всхлипнул он, вытирая слёзы кулаком, пока они не упали. Мама всегда шлёпала его, когда он плакал, и он не хотел, чтобы она оставляла его одного на весь день. Его мама лишь снова вздохнула и впилась ногтями в живот Бакуго, пока тот не захныкал. — Я хочу, чтобы в следующий раз, когда ты будешь сниматься для меня, всего этого не было. Я планирую съёмки с участием матери и сына, которые повысят мою популярность, так что, когда я приведу тебя в студию, ты не должна быть такой пухлой! Маленький Кацуки отчаянно закивал, готовый сделать всё, что угодно, лишь бы мама перестала так на него смотреть. Как будто он был насекомым, на которое она только что наступила. “Как мне заставить это исчезнуть, мама?” Его мама просто посмотрела на него как на идиота, и Кацуки едва сдержал слёзы, которые так и норовили пролиться. Он чувствовал себя глупо и странно обнажённым, хотя на нём была одежда. Он хотел надеть свою любимую толстовку «Всемогущий», которая была ему слишком велика, чтобы мама больше не смотрела на него так. — Ешь меньше, — сказала его мама, ещё раз вонзив свои длинные ногти в живот Кацуки, прежде чем отпустить его, оставив кровавые полумесяцы и покрасневшую кожу, — и больше тренируйся. — Хорошо, мама, я сделаю это! Я избавлюсь от этого ради твоего моделирования, обещаю! Его мама повернула к нему голову, прежде чем выйти из комнаты. — Я знаю, что ты можешь быть идеальным, Кацуки, тебе просто нужно усердно работать. Прощальные слова матери стали его внутренней мантрой, когда он повзрослел. Он был бы идеален, если бы просто усердно работал. Так что если он ещё не был идеальным — а его мать всегда говорила ему, что он далёк от идеала, — то он просто недостаточно усердно работал. Он ел все меньше и меньше и все больше занимался спортом. Мать взвешивала его каждую неделю. Если бы он набрал вес, его бы отшлёпали отцовским ремнём, который тот редко выносил из кабинета, чтобы отдать матери. Если бы он остался прежним, его бы просто избили как обычно. Если он худел, мама улыбалась ему и иногда даже взъерошивала ему волосы. Сначала он хотел быть худым, идеальным и похожим на модель для своей матери, и то, что он чувствовал, вообще не принималось во внимание. Но потом, когда постоянный голод сделал его раздражительным, а его поведение оттолкнуло от него всех, когда отец разговаривал с ним только для того, чтобы отругать, а мать начала бить его всё чаще и чаще, это стало чем-то другим. Его жизнь принадлежала не ему, и он не мог ее контролировать. Но он мог контролировать пустоту в желудке, сосущее чувство внутри, соревнование с собственным телом в том, как долго он сможет обходиться без еды. Он знал, что хочет быть героем — его причуда практически гарантировала это. Поэтому он тренировался усерднее и дольше, изучал химию своей причуды и придумывал особые приёмы. Это помогло объяснить синяки, которые всегда покрывали его тело из-за всё более вспыльчивого характера матери. Он давным-давно перестал нуждаться в ее привязанности - (ложь) и теперь он огрызался, когда она начинала кричать на него, не плакал, когда она его била, не давал ей удовольствия видеть его слёзы. Конечно, это только укрепило её решимость снова довести его до слёз, как ребёнка, заставить его умолять её остановиться, как будто ему семь лет, а не десять, одиннадцать или двенадцать. Он всегда был голоден. Он ел ровно столько, чтобы его организм не отключался, и наслаждался своей властью над собственным телом, абсурдно гордясь своим самоконтролем. Иногда он готовил еду, ставил её перед собой и часами смотрел на неё, пока желудок не начинал урчать от голода, просто чтобы проверить себя. Потом он клал его в холодильник для родителей и выходил на пробежку. Когда ему исполнилось тринадцать и у него появился телефон, он зашёл в интернет и поискал, что значит «хотеть иметь идеальное тело». Он прочитал только одну статью, прежде чем швырнуть телефон об стену. Он не был болен! Это не было проблемой! Он держал себя в руках. Он решил не есть, чтобы следить за потреблением калорий! Он просто пытался быть лучшим, быть совершенным. Неважно, что ему всегда было холодно, что иногда он терял сознание или что у него темнело в глазах, когда он бежал. Он держал себя в руках. Даже когда он говорил себе это, прижимая плюшевого льва к груди и не обращая внимания на урчание пустого желудка, слова «анорексия» и «расстройство пищевого поведения» не переставали всплывать в его сознании. Бакуго осознал это как проблему только в четырнадцать лет, когда очнулся в больнице с трубкой в носу и увидел, как мать смотрит на него убийственным взглядом. Может быть, он больше не контролировал ситуацию. Может быть, он никогда и не был таким.