Акт 3. Действие 5. Соната судьбы.

— Очень смешная шутка, Намджун, — Юнги смеялся, пока его друг наблюдал за ним, все так же сидя у стены. Он хмурился и искренне не понимал, почему Мин так отреагировал на его слова. — Юнги, я серьезно. Я был твоим представителем, рассказал им ситуацию с тобой, объяснил это тем, что тебе нужно вливаться в новое поколение, чтобы создать новую музыку, — Ким встал с пола, хватая тряпку, чтобы вытереть безобразие, которое все больше и больше разливалось по мраморному рисунку кафеля. — Они согласились и начали придумывать конкурс для студентов. Ким сделал выдох, его плечи расслабились. Он провел рукой по лицу, а затем по затылку. — Пошли, приведем тебя в порядок. Выглядишь, как куча с помойки. Лицо Намджуна вызывало боль в груди Юнги. Он сидел на кровати, смотрел на стоящего у шкафа друга и ощущал, как его пульс приходил в норму. Руки все еще дрожали, и Юнги трясущимися пальцами пытался стянуть с себя мокрую одежду, уклоняясь от сухих тряпок, которые с яростью бросал в него Намджун. — Я не подписывался на такую авантюру. — Ты чертова истеричка. Хватит себя так так вести, вылезай из этого говна. Через два дня выезжаем в Тэгу, и это даже не обговаривается. И никакого алкоголя! — Ким наказал пальцем, строго смотря на Юнги, который вытянул ноги и облокотился на руки за спиной, прикрывая глаза. Юнги снова улыбнулся, стараясь показать Намджуну, что это не его собачье дело, но тот молчал и смотрел на него покрасневшими глазами. Если бы он не знал друга так хорошо, то подумал бы, что он плакал. — Кому нахуй сдался алкоголик, который за ебейшее количество времени ни разу не притронулся к пианино? — Сдался, у тебя два дня, чтобы придумать, что ты будешь исполнять перед студентами. Возможно, Намджун был прав. Сейчас Мин был в таком состоянии, что пока еще не поздно было выбраться из своих убивающих морально мыслей. Но Юнги так этого не хотел, ему стало настолько привычно каждый день убивать себя, заливаться алкоголем и целыми днями сидеть напротив инструмента. Но где-то в глубине часть мозга, до которого алкоголь еще не дошел, умоляла прекратить и выйти в люди, начать делать себя счастливым и вернуть давно потерянное вдохновение. Юнги с огромным трудом встал с места, удерживаясь руками за изголовье, лишь бы не потерять равновесие от резко накатившего головокружения. Юнги ощутил на себе ебейшую ломку спустя два дня трезвости, за которой следил его дорогой друг. Как же плохо было Юнги, как же хотелось хотя бы немного влить обжигающую горло жидкость, и он пожалел, что выпил всю свою заначку еще полгода назад. И Намджуну удалось посадить трезвого Мина за пианино, который даже сам открыл крышку и просто смотрел на клавиши, пока в голове была полнейшая пустота. Он даже положил смятый листочек на пюпитр, от которого композитора передернуло, пока он читал ноты. Он с грохотом захлопнул крышку, порвал листок на множество частей и молча сел на диван. На второй день, пока Намджун разговаривал по телефону, Юнги смог исполнить небольшой отрывок, заставив продюсера улыбнуться успеху мужчины. Но сам он, закончив играть, взглянул на свои руки, которые жутко тряслись. И даже не от трезвости, а от страха, от понимания, что он не сможет сыграть на людях ничего, если боялся это сделать даже для самого себя. Мин внимательно следил за дрожащими пальцами, осознавая всю свою никчемность и слабость. Он снова захлопнул крышку и лег на нее, сдерживая слезы отчаяния и жалости к самому себе. Это был успех, который Юнги сам не осознавал. — Ты в порядке? — Намджун коснулся его плеча. Юнги чувствовал тревогу и беспокойство. Его руки дрожали, и он был далек от состояния «в порядке». Ему не сложно было врать самому себе, потому что он находился в нестабильном эмоциональном состоянии, но Намджуну брехать не хотелось. — Ты справишься, — улыбнулся Ким, сверкая своими до тошноты милыми ямочками. — Куда ты денешь. Почему-то Юнги стало хуже. К инструменту он вернулся уже без панического страха, но с заметным унынием. Он так глубоко задумался, что пропустил момент, когда Ким ему принес стакан воды. С помощью Намджуна Юнги собрал свои вещи и, сев в машину, они направились в место, которое всегда оставляло хорошие воспоминания о прошлом. Он вспоминал как только поступил в университет, как усердно учился, как закончил его с отличием. Но на лице не было и тени улыбки, а глаза отражали океан печали. Он бегал взглядом по пролетающим мимо улицам и магазинам, вспоминая как гулял по ним. — Я давно не был в той квартире, — тихо проговорил Мин, кидая взгляд на сосредоточенного на дороге Намджуна. — Не переживай, там ничего не изменилось. Тем более я заказывал клининг, пока ездил сюда в прошлый раз, — Ким улыбнулся. Квартира встретила старого хозяина чистотой и химозным запахом чистящих средств. Самая первая квартира Юнги, которой он так гордился. Квартира, в которой он прожил весь путь с самого начала карьеры и до начала знакомства с бывшей женой. Взгляд метнулся на одиноко стоящее в центре черное пианино. Пальцы прошлись по дереву, ощущая небольшие царапины и слезающую краску. Именно на нем создавались все шедевры, которые покоряли мир. Именно на нем писались ноты и душераздирающие композиции. На лице невольно появилась грустная улыбка. Юнги открыл крышку и сел на табурет, проходясь кончиками пальцев по белым клавишам. Нажав на педаль и пару клавиш, он выдохнул. Даже спустя столько лет оно продолжало звучать так же прекрасно. Пальцы скользили по клавиатуре, послушно передвигаясь от клавиши к клавише, создавая прекрасные звуки, которые переливались в мелодию. И, казалось, он знал, что будет исполнять перед студентами. Крышка была закрыта, Юнги посидел еще пару минут и встал, чтобы осмотреться дальше. — Повторю еще раз, — в дверном проеме появился Намджун, наблюдая за мужчиной, сидевшим к нему спиной. — Тебе нужно будет сначала что-нибудь сыграть для студентов, потом рассказываешь о своем пути становления на дорожку славы, расскажешь про создание музыки и объявишь о конкурсе. Юнги, ты меня слышишь? — Да, слышу, — коротко ответил Мин, которого начало слегла потряхивать. Зависимость напоминала о себе, давая пощечину. Захотелось снова влить в себя и уснуть. Ему до жути было тяжело сейчас сидеть и трогать клавиши, но пальцы тянулись. Приходилось себя одергивать, напоминая о своей никчемности. — Отлично, я пойду по делам отойду и заодно зайду в какой-нибудь ресторан, чтобы поесть взять. А ты сиди тут, можешь прогуляться. Если учую запах алкашки, привяжу тебя к батарее. Юнги только кивнул и мысленно обозвал Намджуна мамочкой. Хотелось блевануть от чрезмерной заботы к себе, втащить и наорать. Тот нахмурился и приблизился. — Юнги, я серьезно, — сказал ему Намджун. — Тебе самому не остопиздело это? Горячая и быстрая кровь бурлила в жилах. — Вали давай, — бросил Юнги другу. И стило входной двери захлопнуться, Мин двинулся на кухню. Там, в одном из кухонных шкафчиков, когда-то была оставлена бутылка коньяка, и он очень надеялся, что работники клининга не позволили себе вольность избавиться он нее. Фигурная бутылка с зеленой этикеткой стояла посреди пустого шкафчика. Юнги достал ее, сорвал скобу и обхватил горлышко губами. Он растворился в этом мгновении и ни о чем не жалел. Юнги вспыхнул от вернувшегося ощущения жгучести внутри и с радостью готов был обратиться в пепел. Он хотел жить здесь и умереть здесь, но так же хотел заглянуть вперед, увидеть свет в конце тоннеля. Только привычка делить все на черное и белое убого нашептывала, что его «свет» давно погас. Разум казался отделенным от тела, но внутри Юнги бушевали чувства. Он был поражен и потрясен. Это вихрь эмоций, радость со вкусом печали и коньяка. Его веки потяжелели, крепкий алкоголь кипел внутри, и он едва ли сдерживал желание завыть. Вернувшись к инструменту, Юнги продолжил бесцельно бренчать. Он потерял счет времени, купаясь в приятной неге, хаотичных звуках и бездонной печали. Он почти пропустил щелчок дверного замка, но, уловив хлопок двери, быстро встал, словно хотел убежать, но не знал, как это сделать. Мин лишь надеялся, что Намджун не станет его нюхать. А красные глаза он оправдает усталостью и отходняком. Что-то внутри растаяло, кости будто ослабели, когда Намджун вошел и пристально посмотрел на него. Кожу Юнги стянул страх. Он ощутил, как сжался его желудок. Почувствовал себя провинившимся подростком. — Как же теперь тебе верить? — спросил Намджун, глядя на Мина широко раскрытыми от обиды глазами и ожидая хоть какого-то объяснения. Но Юнги молчал. Он не оставлял ни малейшей надежды. Ким опустил голову. — Ты же человек, Юнги. И твое стремление самоубиться, твоя тяга к саморазрушению приведет тебя только к нему, не иначе. Он поднял глаза и замер на месте. В его взгляде Юнги видел понимание того, что он не будет притворяться, будто не заметил его пьяного состояния, и теперь он не был тем человеком, которому можно было доверять. Мин заметил, как надежда исчезала из темных глаз Кима. Юнги схватился за голову, его лицо побледнело, рот приоткрылся, и Намджун подошел к нему, выглядя растерянным и отчаявшимся, с умоляющим взглядом. — Я не смогу каждый раз разбиваться о ту стену, что ты упорно возводишь вокруг себя. Это было невыносимо. Безмерное страдание. И Юнги не на кого было пенять, кроме себя, некуда было излить свой гнев, только внутрь себя. Как будто его переехал грузовик, переломав все кости, и теперь острые ребра торчали внутри, пронзая легкие при каждом вдохе. Он не мог дышать. Даже смотреть нормально не мог. Лучше бы Намджун поругался и, может, ударил бы его. Но не так. — Прости, — с огромным усилием произнес Мин. Сердцебиение отдавалось эхом в ушах. Кровь циркулировала по телу с невероятной скоростью, вызывая жар и головокружение. Дыхание оказалось затруднено, и он не мог нормально говорить, ощущая свое тело как нечто чуждое. Невыносимое давление сжимало конечности, и он упал на стул, ударяясь лбом о крышку пианино. Юнги пытался успокоиться, восстановить дыхание и мыслить рационально. Но головокружение и подступающая тошнота все усложняли. — Я не уверен, что смогу спастись, — сказал он на грани шепота. — Я больше не понимаю, ради чего нужно бороться, — Юнги охватила необычная усталость, но в груди возник необъяснимый смех. Он сам не понимал, откуда он взялся. Мин едва ли сдержался и не начал хохотать, но на его лице появилась глупая улыбка, которая совсем не подходила к ситуации, когда он продолжил: — Кажется, я потерялся. Тяжело сглотнув, Намджун подошел ближе. Он оставил пакет с едой на полу и присел, опуская руку на сгорбленную спину друга, поглаживая выступившие через ткань рубашки позвонки. — Я помогу тебе найтись, Юнги. Но и ты должен помочь мне, ладно? Прижавшись лбом к крышке, Юнги сдержал крик, рвущийся из глубины его души, пытаясь справиться с потоком непролитых слез, которые он не мог себе позволить. Он глубоко дышал, пытаясь успокоиться. Его трясло от переполняющих эмоций. Неприятный ком поднимался вверх по пищеводу. — Я не могу тебе обещать, Джун. Я тот еще алкоголик. — Можешь, — Ким уперся лбом в бедро друга. — Ты можешь мне это пообещать. Сейчас мы с тобой поедим, потом попробуем написать речь, которую ты завтра толкнешь. Да такую, что каждый захочет к тебе попасть, — посмеялся Намджун. — Ты сильный, Юнги. Самый сильный человек из всех, кого я встречал. — Нельзя спасти утопающего, если ему не нужна помощь. — Тебе она нужна, просто ты так запутался, что не понимаешь этого. В голове Юнги возник душераздирающий образ бывшей жены и нерожденной дочери. Он хотел избавиться от них целиком, скомкать, как испорченный нотный лист и выбросить. Однако образы не желали исчезать и продолжали жить в нем. Они блуждали по закоулкам его истощенных души и разума, хотя Юнги был бы рад избавиться от них, чтобы обрести свободу. Но это казалось невозможным, все равно что пытаться задушить призрака. Закрыв глаза и позволив горячим слезам стекать по холодным щекам, Юнги призывал себя быть сильным. Он решительно не собирался позволять боли снова взять над собой верх. Он больше никогда не станет прежней версией себя. Но и не сломается, он больше никогда не сломается, если сможет пережить этот новый для себя этап осознания. Он не знал откуда начинать, но искренне надеялся, что найдет нужный путь. — Пойдем есть? Мой желудок сейчас себя сожрет, — хмыкнул Намджун, выпрямляя ноги. Намджун не смотрел Юнги в глаза. Он был погружен в свои мысли, задумчиво покусывал губу и пристально глядел куда-то сквозь столешницу. Долгое время они оба молчали. После их позднего обеда Намджун принялся записывать что-то в блокнот, перед этим проговаривая Юнги и получая его отстраненное мычание, которое принимал за одобрение. И пока Ким бился над его речью, сам Юнги пытался понять, как он дошел до этого. У него не осталось ни цели, ни самоконтроля. Он, наверное, был самым неудачным неудачником, ни на что не способным. Он безволен, труслив, слишком часто поддавался разрушающим желаниям, и это привело к тому, что он потерял все. Но Юнги находил своеобразную свободу в том, чтобы прекратить сопротивление. Свобода присутствовала и в гневе, и в уединении, и в стакане. Он не позволял себе испытывать чувства, обижаться, пытался не допускать эмоции в свою жизнь. Он не был обязан ни перед кем, кроме себя, и это дарило ему ощущение свободы. А сейчас ему казалось, что его свободу пытались отнять. Раздражение щекотало под ребрами, но Юнги так сильно пытался избавиться от этого, что позволял себе участвовать в написании чертовой речи, которую и произносить не хотел. И так сильно не хотел, что в вечер перед презентацией сбежал из квартиры, купил себе бутылку текилы и выпил ее, прячась от Намджуна. Вот только Намджун не был дураком. Он почувствовал запах, заметил нетвердую походку и отекающее лицо. Но ничего не говорил. Он занимался работой в своем ноутбуке, сидя на кухне, пока Юнги усиленно делал вид, что готовился ко встрече, перебирая клавиши. Прежде, чем соскользнуть на пол, Юнги ощутил, как его глаза наполнились слезами, а внутри все сжалось. Он не мог объяснить, зачем это сделал, почему захотел все похерить и на что надеялся, когда откручивал крышку от бутылки. Отвратительный ком пополз вверх по горлу, и подавлять его казалось все более сложным. Секунды сменяли друг друга, глаза открывались и закрывались в удушающей тишине. Дотронувшись пальцем до линии своих плотно сомкнутых губ, Юнги вновь попытался вдохнуть и сглотнуть мерзкий привкус желчи. Мгновение, и желудок свело острой болью, он принялся отторгать все, что там было, а Юнги просто поддался позывам, пачкая колени и пол под собой. Его тело казалось пуховым, без опоры, оно расслабилось так сильно, что он не сумел найти в себе сил, чтобы удержаться и не упасть. Нос сморщился от кислой вони, щека столкнулась с мокрым полом, волосы впитали желудочный сок. На шум из кухни прибежал рассерженный Намджун. Он открыл рот, чтобы вывернуть кучу проклятий, но вид, что он застал, выбил почву из-под его ног. Резко рванув, Ким в несколько шагов подлетел к содрогающемуся с луже собственной рвоты другу. Он протянул ладонь под шею того и поднял его голову, второй рукой шлепая по щекам. Юнги пытался смотреть на него, но все расплывалось, было сложно сосредоточиться. Ему приходилось часто моргать, чтобы лицо Намджуна перестало дергаться. В момент ему показалось, словно он взлетел или поплыл. Мин открывал и сразу закрывал глаза, потому что все кружилось. Намджун поддерживая его за талию, перекинул руку через свое плечо. Ким, удерживая, помог Юнги зайти в кабинку. Когда на него обрушились холодные струи, он едва сдержал вскрик. Глаза мгновенно открылись, а в голове прояснилось под ледяным душем. Часто моргая, Мин тяжело дышал. Он прислонился к стене кабинки и с раздражением смотрел на Намджуна. Вода пропитала одежду, стекала по коже, скапливалась на ресницах и заполняла рот. Плечи перестали дрожать, когда тело привыкло к холоду. Прошли минуты, а Юнги смотрел на друга и молчал. Ему стало легче, но туман в голове не рассеялся, даже когда он резко увеличил температуру воды, повернув вентиль. Мин считал себя косвенным виновником страданий Намджуна. Когда Юнги открыл глаза следующим утром, воспоминания обрушились на него. Это проявлялось в головной боли, кислотном привкусе во рту и желудке, мучительной жажде, словно каждая клетка тела молила о воде. Очень странное и неприятное ощущение. Но хуже всего разочарование в глазах того единственного, кто без устали верил. Юнги закрыл глаза, и тошнота снова пригрозила вывернуть наизнанку его несчастный желудок. Отвратительное чувство унижения захлестнуло его с невероятной скоростью, вызывая глубокое отвращение к самому себе, которое он не мог преодолеть. С трудом снова открыв глаза, он заметил, что кто-то оставил маленькую пластиковую бутылку воды и две белые таблетки на прикроватной тумбочке. Мин с благодарностью проглотил лекарство. В комнате было все еще темно, но ощущения говорили Юнги, что новый день уже начался. Внезапно он сел, и его голова начала кружиться: мозг раскачивался в черепной коробке, словно тяжелый мяч для боулинга, и он казался себе качающимся в такт, хотя сидел неподвижно, упираясь руками в матрас. — Доброе утро, — сказал он Намджуну, которого нашел в гостиной на диване. Тот сидел в темноте, что-то печатая. Ким промолчал. И Юнги подумал, что тоже не хотел бы разговаривать с собой. — Я не стану больше пытаться помочь тебе, если ты проебешь эту возможность, и обязательно позволю тебе сдохнуть в луже собственной блевоты, — через бесконечную вечность сказал Намджун, не поднимая взгляда. И Юнги принял это. Принял все его слова и согласился с каждым. Эта была очень оправданная реакция, и слова не казались обидными. Они были жестокими, но именно жесткость Юнги и заслуживал к себе. — Это был последний раз, Юнги. Самый последний, — наконец Намджун поднял глаза, опуская очки на нос. — У меня нет столько сил, чтобы изо дня в день наблюдать, как ты разрушаешь себя. Нет сил снова и снова чувствовать, как разбивается хрупкая надежда. — Мне жаль. — Нет. Тебе не жаль. Ты не умеешь в эти все чувства. Не сейчас. Но ты безупречно умеешь тонуть на дне стакана, — Ким откинулся на спинку дивана. — Приведи себя в надлежащий вид. Твое выступление через два часа. И Юнги послушно поплелся в ванную, с невероятным усилием оттирал кожу, уверенно натягивал черную водолазку и такие же черные брюки. А когда пришло время выходить, он словно прирос ботинками к полу, замирая перед дверью. Он вдруг почувствовал, как огромный груз ответственности и неуверенности упал на его плечи. Но он обещал Намджуну. И пообещал себе, что этот день попробует пережить с достоинством. Ким медленно приблизился к нему, и заключил в теплые, крепкие, надежные объятия. Никогда прежде Юнги не был так признателен за его поддержку, за его неизменную роль в своей жизни. — Иди. У тебя все получится. И у Юнги действительно все получилось. Но не благодаря напутствиям друга, а благодаря нескольким стаканам кофе с коньяком. Он рассказал о своих студенческих временах, о своем становлении и работе над фильмами. Лица студентов не выражали заинтересованности, пока он не исполнил несколько композиций. И только услышав знакомые мотивы, детишки, как называл их Мин, сменили безразличие на заинтересованность. В конце мероприятия вопросы из зала сыпались на него такими потоками, что он терялся, но декан, с теплотой наблюдавший за своим горячо любимым выпускником, помогал ему справляться со шквалом любопытства. И вечером, когда тот самый декан позвонил ему, чтобы рассказать, что имя конкурсанта стало известно, Юнги отчаянно захотелось поддаться желаниям и залить радость виски.