Акт 3. Действие 5. Соната судьбы.

Для того, чтобы исчезнуть, делать ничего не нужно. Как и для того, чтобы умереть. Можно всю жизнь провести на голых половицах под кроватью, но смерть все равно придет. Она явится в своем черном драном плаще, взмахнет ржавой кривой косой и заберет в тот момент, когда меньше всего ожидается ее появление. Она сотрет все следы существования, и не возьмет за это ни вшивой копейки, не попросит ничего взамен. На могиле она отвесит глубокий поклон, насладится признанием за безупречно выполненную работу и тихо растает в воздухе, словно и не было ее. Но Юнги знал, что она была. Прямо сейчас она стояла рядом с его кроватью, дышала зловонием забвения и всматривалась чернотой своих пустых глазниц. Он кожей ощущал ее присутствие. Юнги слышал вой ветра, похожий на перезвон кристаллов. Это черепа на ее поясе бились костлявыми лбами друг о друга. Затем этот звон превратился в безумную какофонию, и ветер начал казаться слишком реальным. Мин не мог перестать думать о том, что этот звон казался ему знакомым до боли. Сжимая кулаки до хруста в суставах, Юнги стиснул зубы, пытаясь избавиться от навязчивой трели, раздражающей слух. Он совершил невероятное усилие, когда распахнул отекшие веки. Окружающий мир превратился в размытую картину серо-зеленых оттенков с пестрыми вкраплениями в виде безобразных стопок грязной одежды в углу и пустых бутылок, тянущих свои горлышки-руки к потолку в мольбе о пощаде и облегчении. Они стремились избавиться от трагедии, в которую оказались невольно вовлечены. Это заставляло Юнги сопереживать им, но не так сильно, как себе. Он с болезненным стоном перевернулся на спину. Сальные волосы упали на пожирневшую за ночь кожу, а вокруг все продолжал звенеть отвратительный ветер. Постаравшись поймать концентрацию, Юнги попытался определить форму и источник звука, но это казалось очень сложным, почти невыполнимым. Дыхание давалось ему слишком тяжело, уши словно пронзали острые ножи. И чем чаще он моргал, тем сильнее изображение расплывалось перед глазами. Быстро хлопая ресницами, Юнги пытался сдержать слезы, что спасали от сухости в глазах, хотел, чтобы прекратился разрывающий звук и весь этот ужас исчез. Он продолжал свой личный кошмар. Его тело будто покрылось тонким слоем пота, что замерз, внутренности скручивались, какая-то мерзость взбиралась по горлу и пыталась вырваться наружу. Юнги думал, что еще секунда — и его вывернет целиком и полностью. За окном шел весенний дождь. Казалось, что даже мир плакал, соболезнуя внутреннему состоянию Мина. Ветер бился об оконные рамы, безуспешно пытаясь проникнуть сквозь стекла. Капли дождя стучали по металлическому подоконнику, словно попкорн, готовящийся к подаче, по стеклу автомата. Звон раздался снова. И на этот раз Юнги понял, откуда он шел. Это его телефон разрывался все утро. Это он вытащил его из бесконечного морока. И Юнги знал наверняка, кто пытался добиться его аудиенции. Он хмыкнул, обрекая звонившего на жестокую тишину. Ему не хотелось слушать бессмысленные слова. Слова, что мелкими острыми шипами проникали в него и укоренялись глубоко в теле. Добрые слова росли успешно. Они расцветали и находили пристанище в сердце. Они создавали опору вокруг позвоночника, поддерживали, когда Юнги чувствовал слабость. Они помогали ему твердо стоять на ногах, когда он терял веру в себя. А вот злые слова росли плохо, приносили много боли и терзаний. Их корни отравляли и опустошали изнутри. Вынужденный пожинать плоды этих слов, Юнги оказывался в плену, запутывался в ветвях, которыми они обвивали его легкие, и медленно задыхался, слово за словом. Юнги был отравлен, пропитан ядом насквозь. Ноги путались, босые ступни шлепали по полу, когда Юнги осознал, что находился в ужасном состоянии. Он стал шагать увереннее, сопротивляясь импульсам своего тела податься в сторону. Щурясь без явной причины, он размышлял о том, как мысли свободно следовали своему курсу. Сбившиеся в жирные пряди волосы отвратительно пахли и свисали на лицо, загораживали путь глазам, не видящим и без того. Пробираясь в ванную, Юнги плечом зацепил дверной проем, отлетев в сторону и едва ли удержавшись на ногах. В глазах внезапно стало горячо. Тошнота поднялась к горлу и прошлась вибрацией по позвоночнику. Ему пришлось приложить значительные усилия, чтобы сдержать эти позывы. Где-то далеко снова звонил телефон, дождь хлестал по подоконнику, а ветер бил в окна. Юнги с ухмылкой завел грязные волосы назад, открывая лоб. Погода отлично подходила под его внутреннее состояние. Потому что внешне он выглядел как оползень или глубокое болото. Его лицо было отекшим, оно блестело от настенной лампы, покрытое тонким слоем себума, веки прикрывали глаза распухшими покрасневшими валиками. Только коснись — лопнут. Цвет лица был такой же, как и цвет сегодняшнего неба: грязно-серый. Губы сухие, вспухшие и красные. Юнги сделал два коротких вздоха, резко пытаясь подавить свои чувства. А после стянул пахнущую одежду и встал под душ. Он наслаждался прохладной чистой водой, которая ласкала кожу. Потоки кружили на теле, толкали, танцевали с ним, запутывали его волосы. Он не сопротивлялся им, растворялся в воде и открывал рот, чтобы позволить крупным каплям стекать внутрь. Пока не начали гореть щеки, пока не устали ноги, пока не стала ныть кожа, Юнги стоял под потоками воды. Думая обо всем и ни о чем одновременно. Он боялся сгинуть в океане своего безмолвия. В тишине, сопровождаемой равномерным шумом воды, его собственные мысли наступали. Вероятно, он размышлял слишком много — гораздо больше, чем было нужно. Почти не преувеличивая, он сделал своей целью опередить мысли и воспоминания. От этого решил, что нельзя оставаться на месте так долго. Поэтому закрутил вентиль, отодвинул стеклянную дверцу и вышел, тут же заходясь дрожью от контраста температур. Раньше, когда ему требовалось переключиться, он садился за пианино, потому как нотные станы и черно-белые клавиши отлично успокаивали. Но сейчас, когда он лишился отдушины, у него не оставалось выбора, кроме как пройти на кухню, оставляя мокрое тело на совесть воздуха, и налить в стакан янтарно-прозрачную жидкость. Она царапала горло, пока стекала вниз, жгла стенки желудка и посылала импульсы в мозг, едва ли впитавшись в кровь. Держа в одной руке стакан, а в другой почти полную бутылку виски, Юнги безотчетно шел в самую большую комнату квартиры. Там, в середине, стояло белое пианино. Виски делало инструмент меньше и проще. А еще малозначимым. Но Юнги знал, что это злая иллюзия. Его пианино было самым дорогим и чистым, что у него осталось. И он осквернял его собой, сидя долгими часами напротив пюпитра, хлестая текущий рекой в этой квартире виски. А после вставал и уходил, так ни разу и не коснувшись гладких клавиш, что помнили его пальцы наизусть. Юнги засыпал, вспоминая себя на сцене в свете одинокого софита. Где-то отдалено послышалась трель, она отскакивала от стен и проникала в ушную раковину, заставляя голову болеть еще сильнее. Юнги накрыл голову подушкой, заглушая дверной звонок, который не хотел замолкать. Он молил этот звук заткнуться, и через секунд пять его молитвы были услышаны. Устраиваясь удобнее, мужчина снова попытался уйти в сон, стараясь не замечать головную боль. Радоваться пришлось не долго. — Твою мать, Мин Юнги! — послышалось близко к уху, а следом его резко подняли, заставляя голову кружиться еще сильнее. — Господи, опять от тебя несет алкашкой. — Отъебись, — еле выдал Мин, спуская ноги на пол, прижимая пальцы к пульсирующим вискам. Язык неприятно щипало от сухости, а горло болело, как будто во рту была целая Сахара. Жутко хотелось пить. — Сколько уже можно? У тебя уже тут все пропиталось алкоголем, — высокий мужчина подошел к окну, резко отодвинул шторы и раскрыл настежь окно, впуская прохладный воздух в комнату. За окном царила темнота, смешанная с яркими огнями фонарей и гулом автомагистрали. — Давай, вставай! — Я же сказал, отъебись. Мин снова лег на диван, надеясь заглушить уже такие привычные постукивания в голове. От вошедшей прохлады стало только тошно и еще хуже, от нее хотелось поежиться. Нагое тело покрылось мурашками. — Оденься и выпей таблетку, — на композитора упали штаны и футболка, а на кофейном столике была поставлена вода. Не наблюдая никаких действий со стороны дивана, Намджун громко фыркнул и уже сам начал натягивать одежду на Юнги, который не подавал никаких признаков жизни. — Ты меня в могилу заведешь своими выходками, спасибо, что мыться ходишь. Прекращай немедленно. — Зачем ты пришел? — мужчина смирился с тем, что сейчас от него не отстанут и смог одеться сам, после чего заглушил целый стакан воды, жадно всасывая жидкость. — Проведать тебя, ты не отвечал на звонки. — Ну и оставил бы меня. — Придурок, — Намджун сел рядом и откинулся на спинку, закидывая ногу на ногу, кидая взгляды на друга. — Сколько дней ты уже пьешь? — Я ебу? — Господи, Юнги. Ты настолько сильно окунулся в алкоголь, забил хуй на сочинение шедевров, оставил мир без прекрасного. Я хочу, чтобы ты снова вернулся в музыку. Боже, твои композиции играли в популярных фильмах, а ты как последний алкаш тухнешь тут, каждый день заливаясь. Тебе самому не надоело? — Я привык, — мужчина пожал плечами и встал с дивана, морщась от боли. Он схватил с полки бутылку с остатками виски и собрался влить в себя это, пока рука Намджуна беспощадно не вырвала стекло из рук. Мин только поджал губы и зло взглянул на продюсера. — Верни. — Нихуя. Ким показательно подошел к окну и опрокинул горлышко вниз, заставляя остатки янтарно-прозрачной жидкости вылиться прямо вниз, и все это время тот смотрел прямо в пустые карие глаза мужчины. Юнги хмыкнул и сел на диван, складывая руки на груди. — Я устал, Джун, — наконец выдал тот и вытер лицо руками, казалось, сдерживая слезы обиды и безвыходности. — Я блядски устал, потерял весь смысл этой ебаной жизни, я потерял все: себя, желание жить и вдохновение. Я каждый день сажусь за это ебаное пианино и только сижу, блять, перед ним, даже не открывая крышку. Я не могу ничего придумать, понимаешь? Мои попытки пару месяцев назад нажраться таблеток и сдохнуть, закончились блевотней и сыпью. Я уже не могу. Намджун сел рядом и подбадривающе положил руку на плечо, слегка сжимая его. В голову моментально полезли картины, как он наблюдает бездыханное тело лучшего друга в ванной, что необдуманно покинул этот мир. Стало страшно, а сердце болезненно кольнуло, словно тысячи иголок воткнули прямо насквозь, заставляя его истекать кровью. Подобного он допустить не мог, не тогда, когда Юнги отдал всю жизнь чтобы заниматься музыкой и создавать такие шедевры, которые полюбил весь мир. Взгляд прошелся по комнате: грязная одежда валялась везде, бутылки из-под спиртного стояли где только можно, заполняя все помещение, смятые бумажки с нотами, которые были агрессивно перечеркнуты и порваны. Только белое пианино блестело, одиноко расположившись посреди огромной комнаты, выделяясь среди этого говна. Мин бережно относился к тому, что помогло ему сидеть целыми днями за музыкой, что кормило его, что дало надежду на лучшее будущее. Но не бережно относился к себе, когда его безжалостно оставили с разбитым сердцем, окунули лицом в грязь и растоптали, как таракана. И он пытался избавиться от этого противного чувства, заглушая все алкоголем, состояние от которого перешло в привычную среду обитания. Но Намджун понимал, что так и скоро лечь в могилу можно. Не нажравшись таблетками, так с циррозом печени. — Может, я тогда у тебя останусь? — аккуратно спросил продюсер, смотря на уставшие глаза Юнги. — Делай что хочешь, только меня не трогай, — мужчина провел рукой по черным волосам и встал с места, направляясь на выход из квартиры. — Ты куда? — За виски. И дверь захлопнулась. Ким устало вздохнул, взъерошил волосы, вставая с места, и начал собирать вещи с пола. На глаза попался листочек с единственными сохранившимися нотами, по которым прошелся Намджун и слегла улыбнулся, расправляя его и оставляя на рабочем столе. Изо дня в день Намджун наблюдал пьяного за пианино Юнги, который ни разу не открыл крышку инструмента. Он видел как тот безустанно вливал в себя литры алкоголя, тихо плакал и, так и не притронувшись к клавишам, уходил спать. Ему было тяжело наблюдать эту картину, он ругался на друга, но через время просто перестал, понимая, что никаких результатов это не давало. Его пугало состояние Мина, который, словно потерянный кот, сидел на табуретке и смотрел в одну точку. Он не знал о чем тот думал, не знал, что сейчас испытывал мужчина, и хотел помочь. Но сам просто сидел и наблюдал, как Мин губил себя, свое тело и мозг. — Юнги, может хотя бы прогуляемся? — спросил однажды Ким, глядяя на сгорбленую спину около пианино. — Не хочу. Короткий ответ заставил губы поджаться. Он уже не знал как вывести мужчину из квартиры, кроме как сходить за очередной добавкой в магазин. Все попытки оказать какую-либо поддержку были настолько проигнорированы, что хотелось волосы рвать от безысходности. — Если только за виски, — через минуту ответил Юнги, тряся пустой бутылкой в воздухе. — Тебе хватит, — нахмурился Ким, обращая внимание, что уже после первой бутылки тот обычно вырубался. — Блять, не тебе решать сколько мне пить. Прозвучало агрессивно, но к такому мужчина привык и просто промолчал, с грустью в глазах наблюдая за другом. Он видел как Мин встал с места, как, шатаясь, шел по комнате, чуть не споткнувшись о ножку табурета, выругался и пнул предмет, что с грохотом проехался по полу. Очередная купленная бутылка спиртного была тут же открыта, как только Юнги ступил через порог квартиры. Но много выпить не удалось, Мин всунул бутылку в руки друга и склонился в три погибели, оставляя содержимое желудка на полу. Намджун поморщился, но бутылку успел схватить, ставя ее на полку. Он подхватил мужчину, кое-как дотащил до унитаза и сидел рядом, пока Юнги не выблевал все остальное, поглаживая по спине. Намджун с осторожностью и заботой умыл упирающегося рогами друга, переодел в чистое и уложил в кровать, ставя рядом таз, а после принялся убирать рвоту в коридоре. Было больно видеть это, и нужно было что-то думать, чтобы вытащить друга из огромной задницы, которая активно засасывала в свои черные объятия. Ему хотелось помочь, хотелось вернуть того Мин Юнги, который покорил мир своей очаровательной улыбкой и не менее очаровательной музыкой. Который каждый день, вместо неосознанного распития алкоголя, писал композиции и показывал Намджуну. Нужно было срочно вытаскивать лучшего друга из лап приближающийся смерти.