Акт 3. Действие 5. Соната судьбы.

Юнги открыл глаза, когда солнечный луч принялся нагло бить по векам. Он простонал от головной боли и сразу же накрыл лицо ладонями. На нем были штаны и розовая футболка, его волосы были собраны в хвост на макушке. Мин чувствовал себя комфортно, но избавиться от ощущения того, что в этой постели он самозванец, как и в своем теле, не мог. В отличии от внешнего вида, внутри него что-то долго гнило. Слишком яркие лучи солнца раздражали его. Он отвернулся от окна, но спину тут же начало припекать. И гнев, что зарождался внутри Мина, был направлен только на Намджуна и его ебанутую тягу распахивать шторы. Иногда Юнги удивлялся, как быстро он стал человеком, который полюбил спать почти сутками. Раньше он никогда не проводил столько времени во сне. Однако с другой стороны, он также и не страдал так сильно. Его сон всегда был поверхностным и беспокойным, в голове безостановочно звучало пианино, ноты ложились на стан. Но теперь… Только пустота и треск гниющей души. Никаких снов. Никаких видений. Темнота, которая смешивалась с головокружением каждый раз, когда голова касалась горизонтальной поверхности. Казалось, к подобному он уже начал привыкать. И Юнги решительно поднялся, чтобы заполнить пустоту тем, чем привык заполнять: алкоголем и жалостью к себе. От такой резкой смены положения его колени ослабли и подогнулись, он упал обратно, крепко хватаясь за голову. Острая боль пульсацией насмехалась над ним, над его уверенностью в собственном теле. Она била по вискам, давила на глаза, словно пыталась лопнуть их, как воздушный шарик. Юнги разозлился еще сильнее. Он повернулся к стене, отчего шея больно хрустнула, и подумал, что даже собственное тело издевалось над ним. На прикроватной тумбе стоял стакан с водой, рядом лежали две белые таблетки. И Юнги в этот момент готов был рассыпаться в благодарности Намджуну. Он схватил сосуд, закинул таблетки в рот и запил. Капли текли мимо, катились по шее и впитывались в футболку, оставляя на розовой ткани темные мокрые пятна. И только потом он заметил, что рядом лежал белый квадратный листик со словами. Косым почерком Намджун говорил, что должен на пару дней уехать в Тэгу, просил друга не пить и беречь себя. О том, для чего Киму понадобилось ехать в Тэгу, Юнги задумался только после того, как съел заботливо приготовленный завтрак и запил его двумя стаканами виски. Он вспоминал тот город как что-то светлое, теплое и приятное. Как полную противоположность Сеулу. Жестокому, быстрому и мрачному. Он пережевал и выплюнул его. Вечером Юнги, снова просиживающий зад перед инструментом, услышал уведомление о сообщении. Он удивился, насколько у него вообще получалось удивляться после полулитра крепкого алкоголя, потому что Намджуна он закинул в черный список везде, где только мог после того, как тот решил натянуть шкуру его мамочки и обосноваться в его квартире. Нетвердым шагом он дошел до кухни, взял в руки телефон и открыл сообщение. Давний приятель режиссер, с которым когда-то они работали вместе, приглашал его на утренний кофе завтра. Юнги задумался, вспоминая то время. Когда-то он был совсем другим человеком, дружил со многими, любил жизнь и просто любил. Да так сильно, что не видел ничего в этом мире больше кроме больших карих глаз, на которые вечно спадали длинные каштановые волосы. Ее смех был в сотню раз лучше, чем звучание любимого пианино. Она вселяла такую страсть, дарила такое вдохновение, что Юнги миллион раз на дню благодарил всех богов, что они послали ему такую прекрасную женщину. А когда она на его день рождения подарила ему красную бархатную коробочку, перетянутую белым бантом, Юнги думал, что сам отойдет к богам от нахлынувшего счастья, потому что внутри лежала маленькая черно-белая фотография самой непонятной для него хрени и положительный тест на беременность. В тот момент мир Мина перевернулся с ног на голову, заставляя лицо исказиться в гримасе радости. Долгие шесть месяцев он трясся над своей женой, фантазировал о маленьком продолжении себя и жил счастливыми моментами. А сколько композиций он написал за это время. И каждую новую показывал жене, которая сидела рядом и слушала, каждый раз напоминая о том, что ее муж самый талантливый. И он даже не мог подумать о том, что это закончится резко, по щелчку пальцев. Все разбилось в тот момент, когда его милая, верная и самая лучшая жена заявила, что она должна уйти, что им нужно было развестись и вообще она уже давно не любила его. На просьбы поговорить и объяснить отказывалась, а потом забила последний гвоздь в крышку гроба Юнги, сказав, что малышка-то и не от него вовсе, а от того, кто долгие годы дарил ей любовь. Юнги долго думал о тех долгих годах, которые она упоминала, потому что в браке с ней был почти десять лет. Он не мог принять того факта, что его невероятная и посланная богами женушка изменяла ему так долго. В один день он лишился всего. Она ушла, оставив огромную пустоту, которую Мин научился заполнять алкоголем, да покрепче. Именно в те времена Юнги познакомился с Сокжином. Сокджин был выдающимся режиссером. Его проекты всегда держались на слуху, были неприкосновенны для плохой критики и хватали награды грузовиками. Для нескольких его фильмов он писал музыкальное сопровождение и очень гордился этим. Но после трагедии Юнги закрылся в себе, потерял известность, друзей и смысл к жизни. Но самое главное — он больше не мог прикоснуться к клавишам, чтобы создать что-то. То ли не было желания, то ли он не хотел осквернять инструмент своими руками, которые каждодневно держали стеклянные бутылки крепкого алкоголя. Его имя теперь звучало лишь как напоминание о том, что даже самый выдающийся человек может быть сломлен чертовой любовью. Юнги остался призраком воспоминаний. Мин крутил телефон в руках и картинки в голове. Вторая рука держала пустой стакан, от которого становилось плохо. Нужно было срочно наполнить его, чем он и занялся, отвечая согласием на предложение. Мысль о том, что, возможно, ему следовало бы остановиться, чтобы завтра не выглядеть опухшим, не стала чем-то весомым. В этот вечер Юнги так же, как в предыдущие, напился перед пианино и едва ли дополз до кровати, чтобы уснуть, сидя на полу, опустив голову на сложенные на матрас руки, пытаясь избавить себя от желания проблеваться. Тяжелое утро началось с полстакана виски и перекуса каким-то магазинным сэндвичем, что так заботливо оставил ему Намджун. Черные джинсы, черная футболка и черный бомбер — это иронично смотрелось вместе, показывая все, что творилось на душе Юнги. Руки нащупали в кармане ключи от машины, которые тут же оказались на полке, где будут благополучно забыты еще на столько же, сколько и лежали там. Апрельское утро встретило композитора легкой прохладой, что пыталась проникнуть под ткань, заставив пробежать табун мурашек. Мин поежился и втянул голову в куртку, направляясь на нужный адрес, сдерживая себя от желания развернуться и уйти домой, чтобы влить алкоголь. Сокджин, сидевший за столиком на веранде и потягивающий кофе, заметил старого друга сразу же и подскочил, чтобы поприветствовать. — Юнги, мой дорогой друг, как ты изменился, — протянул режиссер, пожимая холодную руку. — И тебе привет, — без эмоций ответил Мин, садясь за столик, к которому тут же подбежала миниатюрная официантка, широко улыбаясь. — Темный ром со льдом. — Ну, что у тебя нового? — Сокджин проследил за тем, как девчонка удалилась и вернул свое внимание Юнги, который рассматривал брошюрку с алкогольными напитками. — Ничего, живу. — Как-то не весело прозвучало. Прошло всего два года, а ты так же убиваешься, — на слова Джина мужчина только кивнул, не собираясь поднимать эту тему, уж тем более на улице. — Ты все еще один? Юнги отвернулся. Гнев грозил лишить его контроля, но Сокджин снова схватил его за руку. Он посмотрел на Кима решительно, и только лишь непоколебимое стремление придерживаться норм поведения мешало Юнги попытаться сломать ему пальцы. Сокджин, казалось, осознав промашку, одернул руку, укладывая ее на свои бедра. — У меня все хорошо, — начал рассказывать Ким, чтобы избавиться от неловкой тишины. — Недавно согласовали новый проект, утвердили актеров на роли. В мыслях царствовал беспорядок. Юнги отчего-то запереживал и начал волноваться, ощущая себя в плену страха перед огромной неудачей, которой называл свою жизнь. — Фильм, кстати, фантастический. Все эти доисторические животные, космос и вирусы. — Звучит интересно, — соврал он Сокджину. — Это на самом деле интересно. И видел бы ты актерский состав. Ах, закачаешься! — мечтательно усмехнулся Джин. — Мы говорили о тебе. Это резкая смена тона заставила Юнги оторваться от разглядывания салфеток и устремить взор на приятеля. В глазах все поплыло, он не мог разобрать, что видел. Рот онемел, кости стали мягкими, кровь ринулась носиться по телу быстро и необычно, и Юнги начал хохотать, сбивая Кима с толку. — Что вы могли обо мне говорить? Как классно было когда-то работать со мной, и как грустно, что больше не выйдет? — Да, жаль, что больше не выйдет, — поджал губы Сокджин. — Я настаивал на том, что именно твои пальцы на клавишах нам нужны. Но молодое поколение… Сам понимаешь. Юнги отвел взгляд, потому что не мог справиться с отчаянием из-за этих идиотски завуалированных оправданий. Что-то внутри него сломалось, судя по звуку — вера в светлое будущее, что была слишком хрупкой среди беспробудного пьянства и мрачных воспоминаний. На секунду зрение Юнги стало четким, и ему удалось разглядеть лицо Сокджина, искривленное грустью. Мин сощурился, судорожно сглатывая пересохшим ртом, готовый проглотить свои щеки. Юнги понимал. Но не винил. Потому что и молодое, и старое поколение — никто не стал бы сотрудничать с пьяницей. Он бы тоже не стал с собой сотрудничать. Единственное, что ему нравилось делать с собой — напиваться. И ему так сильно хотелось домой к своему стакану и инструменту, что принесенный ром казался помоями. Сославшись на плохое самочувствие, Юнги сбежал от Сокджина чуть больше, чем через час. Тревога, беспокойство, стыд, страх… Не чувствуя ног, он бежал к своей квартире на восьмом этаже. Пульс зашкаливал, и это вызывало физическую боль. Он старался не утонуть в потоке мрачных мыслей. Боролся с желанием зажмуриться, преодолевая лестничные пролеты по две ступеньки за раз, потому что их вечно грязный лифт, конечно же, не работал из-за ремонта. Никогда еще Юнги не чувствовал себя таким глупым. О чем он думал, когда соглашался на встречу? Идиот! Стоило ему попасть в квартиру, как он сбросил бомбер в прихожей и поплелся на кухню, тут же хватая заляпанный стакан. И он совсем не запомнил, что делал весь оставшийся день, но и воспоминания здесь были бессмысленны. Он всегда занимался одним и тем же. Наутро Юнги проснулся от ужасной головной боли. Но, не смотря на нее, он натянул зимнюю куртку на вчерашнюю одежду и поплелся в магазин на первом этаже за еще одной бутылкой. И потом, размышляя о своей ущербности и ничтожности, он уснул, опустившись лбом на крышку пианино. Именно в таком положении и нашел его вернувшийся Намджун. Он пытался разбудить его пощечинами. Но Мин лишь качал головой, пытаясь избавиться от морока. Медленно и неуверенно Юнги открывал глаза, но сколько бы он ни всматривался, не замечал ни проблеска света. Он не сразу понял, что уже наступила ночь. Как и не сразу понял, что его подхватили за руки и куда-то потащили. Юнги лишь надеялся, что его выбросят туда, где было место такому мусору, как он. — Брось меня. Это был его голос, его несвежее дыхание, быстро бьющееся сердце. Юнги не мог понять, где была его голова? Почему она была так тяжела? Глаза быстро закрывались, и выступившие слезы застревали в ресницах, склеивая их. Юнги моргал, пытаясь вспомнить, но тело казалось чужим, особенно язык, пальцы рук и пространство между позвонками. И вдруг он засмеялся, сам не зная почему… Глаза внезапно резко открылись снова, и кожу, мгновенно покрывшуюся холодной водой, начало жечь. Юнги попытался сесть, но не мог — он был таким тяжелым, со всеми этими костями и кровью. Внезапно ему стало очень холодно, кожа стала ледяной и резиновой, к ней прилипла одежда, которая, стило попасть на нее воде, начала издавать неприятный запах, и вдруг Юнги захотелось плакать. Новый всплеск эмоций последовал за еще одним потоком холодной воды в лицо. Страх обострил чувства, разум прояснился, и Юнги, собравшись с силами, опустил ладони на бортики ванной и попытался встать. Голова кружилась, он лихорадочно искал глазами источник его проблем, и чувствовал, что вот-вот упадет обратно, когда заметил раскрасневшегося от ярости Намджуна. — Как же холодно, — прохрипел Юнги. — Замечательно, — выдал Намджун. — Может, хоть так ты в себя придешь, идиот. Кое-как, с огромным усилием, Юнги смог выбраться из ванны, посылая все проклятия, что только вертелись в голове, в сторону Кима. Ледяная одежда противно прилипала к коже, водопад воды стекал на пол, образовывая огромную лужу, на которой ненароком можно поскользнуться. Внезапно в голове что-то больно щелкнуло, заставило с яростью взглянуть на Намджуна и сжать кулаки. Он набросился на мужчину, хватаясь мокрыми руками за одежду, толкая в сторону выхода из квартиры. — Съебался нахуй из моей квартиры! — агрессивно прорычал Мин, едва ли имея силы терпеть головную боль и тошноту, которая противным комом встала поперек горла. — Нахуй, просто нахуй! Отъебись от меня и оставь в покое! — Прекращай весь этот ебаный цирк! Композитор фыркнул и, шатаясь, умудрился дойти до кухни, оставляя мокрые следы за собой. Юнги злился, он желал только одного — выпить и лечь спать. Но его друг только все портил, заебывая своей заботой. Хватая бутылку со столешницы, он собрался вылить в себя остатки. — Твою мать, — выругался Намджун, выхватывая бутылку и со всей злостью бросая в стену. Осколки полетели в разные стороны, заставив Юнги сделать шаг назад и по инерции закрыть лицо руками. Жидкостью огромным пятном осталась на стене, стекая на пол, где образовалась желтая лужа. — Хватит! — Какого хуя, Джун? — вырвалось из Юнги, когда он пришел в себя и осознал, что сейчас произошло. — Ты втаптываешь себя в кучу дерьма и ничего не пытаешься сделать! Каждый день одно и то же! — Ты со своим синдромом спасателя мне поперек горла стоишь! Это моя жизнь, мне решать! — Своими решениями ты ничего не добьешься. Ты будешь гнить в этом дерьме до конца своей жизни, а она у тебя наступит очень скоро, если не прекратишь. Пока все вокруг, после падения встают и продолжают снова двигаться, ты же губишь себя, загоняя глубже и глубже! Ты не так стар, чтобы заниматься самобичеванием. Юнги заткнулся. Он запустил руку в мокрые волосы, зачесывая их назад, убирая прилипшие пряди с лица. Голова нещадно болела, тошнота ближе и ближе подходила. Пришлось сесть на пол, проскользив ногами по кафелю. Схватившись за голову, Мин сжал волосы руками, поджимая губы. Руки тряслись, сильно тряслись — то ли от холода, то ли от приближающегося тремора. И, возможно, сейчас что-то, но могло заработать. — У меня есть для тебя предложение, которое поможет хотя бы немного разбавить твою никчемную жизнь, — наконец, выдал Ким и прошелся пятерней по волосам, понимая что он сделал. — Какое? — Я не просто так ездил в Тэгу, — начал мужчина и сел на корточки, собирая осколки в одну кучку. — Я ездил в твой университет искусств, который ты окончил. Разговаривал с деканом, предложил устроить конкурс среди лучших учеников на двухмесячную встречу с тобой. Ты был лучшим выпускником, стал успешным композитором, ты можешь научить старому музыкальному исполнению, передать все свои знания. Юнги поднял свой взгляд, глядя на Намджуна из подо-лба. Почему-то стало смешно. Очень смешно. Так, что хотелось заплакать. Ему хотелось выдать что-нибудь язвительное, но момент казался слишком неподходящим. Особенно, когда покрасневшие глаза Намджуна смотрели с такой надеждой. Поэтому Юнги, затолкав свои комментарии глубоко в задницу, растянулся на холодном полу, устремляя взгляд к потолку.