Завещание ночи

      Оливер держал на вытянутых руках ярко-красный свитер со странными белыми узорами в виде оленей, рождественских ёлок и снежинок. Чем больше он разглядывал эту незамысловатую вещь, тем больше он кривился: надевать такое его точно никто не заставит. Не заставит. Никогда. Даже не пытайтесь. — Бубу, напомни мне, почему я должен это надеть? — проговорил Оливер сквозь зубы, чувствуя, как его левый глаз начал дёргаться.       Пьер обаятельно улыбнулся в ответ и раскинул руки в сторону, демонстрируя такой же красный рождественский свитер на себе. В отличие от Оливера, Пьер не стесняясь нацепил вещицу сразу, как только распаковал её. — Потому что ты мне должен за все мои страхи и фобии, которые я испытал во время катания на лыжах в горах, — почти пропел Пьер с французским акцентом.       Иногда Оливеру казалось, что Пьер намеренно «французил» произносимые слова и использовал акцент как «оружие» против него, Оливера. Это напоминало домашних питомцев, которые выпрашивали вкусняшки таким же способом. — Но я же съел тогда улиток, — прищурился Оливер и отбросил свитер на диван, будто тот кусался, — а ты за это должен был покататься на лыжах… Чтобы было один-один, помнишь? Я не помню, когда…       Пьер в это время возился с какими-то гирляндами, но тут же отложил их в сторону и оказался рядом с Оливером. Обхватив за пояс, он прижался своим лбом ко лбу Олли. Губы коснулись кончика сморщенного носа. — Потому что ты любишь меня, — прошептал Пьер ему на ухо, — а я люблю тебя.       Руки Оливера опустились на спину Пьера, прижимая крепче. Хотелось остановить время — и хотелось каждый раз, когда они оказывались вот так близко. Оливер готов был поклясться, что мог простоять так целый день в объятиях Пьера. Он всегда стыдился проявления романтики, почему-то считал это чем-то детским и глуповатым, но от нежности Пьера сердце Олли таяло, и он ничего не мог с этим поделать. С самых первых дней Оливер был покорён неповторимым французским шармом.       Подняв руки вверх, Оливер позволил Пьеру стащить с себя спортивную толстовку. В комнате было тепло, но по коже тут же пробежали мурашки от лёгкой прохлады. Пьер же, держа в руке чужую кофту, не отстранился, только подался вперёд, чтобы быть ещё ближе, и оставил лёгкий поцелуй на губах Оливера. От прохлады комнаты не осталось и следа. — Тебе идёт.       Пьер сделал шаг назад, оценивая Оливера в новом свитере. Если бы ещё его лицо не напоминало лицо знаменитого Гринча, было бы совсем замечательно. — Угу, я похож на какого-то эльфа, только ушей не хватает… — пробурчал Олли, разглядывая свое отражение в зеркале.       Он провел рукой по ткани свитера, снова скривился, но хотя бы порадовался тому, что свитер не был колючим.       Пьер тем временем ретировался на кухню. На свитере всё не закончилось: Пьер захотел приготовить какао с маршмэллоу и полюбоваться снегом на террасе. Оливеру это было знакомо, но, когда ему самому поступило такое предложение, он снова превратился в недовольного Гринча. Однако, как уже понял Пьер, уговорить Олли не составляло никакого труда: требовалось всего лишь включить французское обаяние, от которого Олли сходил с ума, но старался не показывать (зато он очень много показывал это во Франции, что Пьер помнил очень хорошо).       Спустя несколько минут самый очаровательный бойфренд на свете появился с двумя красными кружками с горячим какао, поверхность которого была усыпала мягкими белыми маршмэллоу. Оливер пробурчал что-то про то, что после праздников ему придётся тренироваться в зале в два или три раза усерднее, чтобы сбросить лишнее, которое обязательно будет после такого количества «чит-милов». Пьер же заверил его, что мужественно пройдёт с ним этот нелёгкий путь, и Олли кое-как успокоился.       Выйдя на террасу, парни почувствовали морозный воздух, который тут же укусил их за щёки. К счастью, они не забыли захватить с собой тёплые пледы, заранее приготовленные Пьером. Вернее, он купил особенные пледы для посиделок с какой-то огромной скидкой. Оливер так и не понял такого энтузиазма, но решил подчиниться: всё равно рано или поздно он сдастся.       Стоило парням только оказаться на террасе, как с неба начали падать мягкие спокойные снежинки. Они летели лениво, медленно закручивались в воздухе и таяли, даже не успев достигнуть земли. Оливер поднял голову, завороженно разглядывая снежный вихрь, и поймал несколько холодных снежинок на нос. В бесконечной погоне за жизнью редко удаётся вот так остановиться и просто порадоваться простым вещам. Пьер тем временем расстилал пледы на плетёном диванчике, одновременно пытаясь отряхнуть как можно больше снежинок.       Парни разместились на мягких пледах. Пьер уселся первым и придвинулся к краю, раскрывая плед и приглашая Оливера к себе. Держа в руках две горячие чашки какао и обжигая пальцы, Оливер опустился рядом, и его тут же прижали, мягко целуя в щёку. Кажется, Оливер понимал тех девочек в старшей школе, которые пищали от восторга, видя подобные фотографии. Он бы и сам хотел сейчас запечатлеть этот момент.       Пьер с благодарностью принял чашку с какао и сделал первый глоток, ощущая приятный вкус маршмэллоу. Увлечённый созерцанием лесного пейзажа перед собой, он не видел, как Олли украдкой поглядывает на него. Он замечал замершие морщинки вокруг глаз, застывшую в уголках губ улыбку, вечно взъерошенные непослушные волосы, с которыми Пьер воевал почти каждое утро, пытаясь уложить их гелем. Однажды Оливер увидел, как Пьер сделал себе кудрявую укладку. Почему-то Оливеру не приходило в голову, что пышная шевелюра Пьера на самом деле кудрявая. И он долго восхищался ей, чем вызывал добродушный смех Пьера. — Ты не скучаешь по своей семье во Франции? — Оливер сжал горячую чашку с какао в руках.       Пьер смотрел куда-то вдаль, на припорошенные снегом верхушки деревьев и знакомые тропинки, по которым они с Олли любили гулять. Пейзаж выглядел одноцветным, лишь с редкими проблесками тёмно-зелёного, но приносил какое-то чувство тепла и уюта. Или этот уют приносил тот, кто сейчас сидел рядом с ним. — Моя семья стала немного больше, — Пьер одарил Оливера улыбкой, разворачиваясь к нему, — и она не менее важна для меня. Я счастлив отмечать Рождество с тобой.       Его замёрзшие пальцы (носить перчатки Пьер упрямо отказывался) коснулись руки Олли. Последний даже задержал дыхание от такого момента. — Хочешь, мы съездим во Францию? — быстро заговорил Оливер. — Мы приедем к твоей семье и отметим вместе ещё раз, как ты сейчас отмечаешь со мной. И у нас будет два Рождества! — он выпалил это на выдохе, почти не думая, но звучал совершенно серьёзно.       Пьер ничего не ответил, лишь только тихо кивнул с улыбкой, всё так же сжимая руку Олли. Он придвинулся совсем вплотную, так близко, что мог поймать горячее дыхание Оливера своими губами. Сколько раз за этот вечер Пьер целовал Олли, сосчитать было сложно, но он готов был делать это снова и снова. Оливеру же частенько хотелось скрыть о себе множество деталей, чтобы казаться загадочным — ну не глупо ли это? — но Пьера обмануть было сложно. Оливер обожал целоваться, хотя и пытался это спрятать. Ему казалось, что он запоминал каждый их поцелуй, начиная от места, где он случался, и заканчивая каждый раз новым ощущением любимых губ на своих губах. Оливер позволил обнять себя, прижался к груди и сам обхватил плечи, отвечая на поцелуй. Пледы, на которых они сидели, поползли вниз, но никто этого не замечал. В какой-то момент Пьер поднялся на ноги, поднимая Оливера за собой. Не дав и минуты на возмущения, он подхватил мальчишку под бёдра и понёс обратно в комнату, не разрывая поцелуя.       С глухим звуком оба упали на кровать, и Пьер тихо рассмеялся, уткнувшись лбом в плечо Оливера. — Почему ты такой радостный? — Оливер поднял руку вверх, касаясь прохладной щеки Пьера. — Потому что сегодня хороший день, — Пьер клюнул губами в ладонь Олли.       Тот громкой цокнул, качая головой. — Но за весь день ни разу не выглянуло солнце, а ты улыбаешься и постоянно что-то поешь, — продолжал Оливер.       Он был уверен, что на родине Пьера погода намного лучше, чем в Монтане, но за всё время, проведённое в этом штате, Пьер ни разу не пожаловался на погоду. — Что плохого в облаках? — Пьер обвёл пальцами контур влажных после поцелуя губ Олли. — Можно не выходить из дома и лежать под одеялом.       Оливер же предложения не оценил и фыркнул. — Да, окей, можно даже спать, — буркнул он, разрушая момент. А Пьер будто и не обратил на это внимания. — А интересные идеи будут? — Обниматься? — Пьер изобразил искреннюю наивность и захлопал глазами. Оливер засмеялся. — Бога ради, Бубу… Что ты как маленький? — А обнимаются только маленькие? — заговорщически прошептал Пьер и снова накрыл губы Оливера своими губами.

❋❋❋

      Ночь выдалась на удивление спокойной. Все отрицательные моменты местопребывания и ситуации в целом оборачивались в положительную сторону. Паршивая погода не выпускала из дома, заставляла кутаться в одеяло, приникнуть к родному боку и все глубже погружаться в себя, чтобы подумать о своей жизни.       До приезда на старую ферму, Оливер постоянно ругался на Пьера по всяким мелочам. Пьер же бубнил и делал вид, что его это не касается. Сейчас они лежали вместе и, словно родные, обнимали друг друга во сне. Лизи плохо спала, часто просыпалась по ночам и бесцельно бродила по дому. Этой ночью она ни разу не открыла глаза. Джейми не любил дождь, иногда вскакивал от грома и бежал к окну, чтобы посмотреть, все ли в порядке. Ферма забрала эту его привычку. Ветхий дом будто всех их лечил от чего-то.       Пьер проснулся очень рано и неохотно вылез из теплой кровати. Он посмотрел на ангельское личико своего мальчишки, на его надутые во сне губы, на то, как тот что-то неслышно ими бормочет, и наконец понял, что счастлив. Как бы они ни ссорились, ни кричали друг на друга — всегда по вечерам возвращались в одну кровать, а утром делили завтрак. Оливер вспыльчив, но не агрессивен. У него слишком раздут юношеский максимализм, как и чувство того, что он все делает недостаточно хорошо, а потому из штанов выпрыгивает, лишь бы узнать истину или помочь кому-нибудь. Сейчас же Пьер надеялся, что Оливер за ним не пойдет. День казался хорошим из-за спокойной ночи, а потому парень сам намерен был осмотреть дом, чтобы братья ему не мешали.       Но день становился хуже и хуже. Тучи нависали грозно и низко, ветер совсем перешел в ураган, а температура упала до рекордно низких показателей сентября. За стенами дома сокрушалась самая настоящая буря. Внутри дома тоже выл ветер. Пьер проверил заряд на телефоне, вышел за дверь комнаты и прислушался к звуку, который начинался с противного свиста, а затем становился зловещим гудением. Парень ходил по дому от одного окна к другому, высматривая щели и треснутые доски, из-за которых этот звук возникает, но звук шел точно не от окон. Он доносился со стороны старой печи на кухне.       Пьер включил фонарик и заглянул в непроглядную тьму, поросшую паутиной. Почти у самого лица маячил расплавленный патрон без лампочки, которую, вероятнее всего, последний раз в него вворачивали не меньше десяти лет назад. Звук в небольшом пространстве казался чересчур громким. Пьер просунул голову глубже и поводил фонариком, осматривая стену. На сером цементном полу до сих пор виднелись следы угольной пыли. Небольшое квадратное отверстие в стене было заложено свежим кирпичом, а там, где кирпича не хватило, красовался огромный лист фанеры. Пьер усмехнулся и повел носом от пыли. Да уж, фанера тут универсальный строительный материал.       Он наклонился, чтобы дотянуться до стены пальцами. Приложил ладонь к толстому квадрату фанеры. Фанера пульсировала с такой силой, будто кто-то толкал в нее ногами. Порывы холодного ветра вырывались сквозь трещины в прогнивших досках и треснутых кирпичах. Послышался надрывный вой, переходящий в леденящий душу свист. Шаркающие шаги приближались по полу. Пьер резко обернулся, свез локоть о старую печь и шикнул от боли. Фонарик высветил заспанное лицо Оливера, а сам парнишка был закутан в плед. — Ты чего тут ходишь? — чуть дрожащим голосом спросил Пьер, потирая локоть.       Оливер зевнул, содрогнулся от холода и подошел ближе, мягко втягивая в свое тепло любимого человека. Пьер не сопротивлялся, выключил фонарик и убрал телефон в карман. Он быстро пробежался пальцами по всклоченным волосам, коснулся покатых плеч и скользнул ладонями к ягодицам. Оливер обнял его пледом и решил, что сейчас самое время получить свой законный утренний поцелуй. — Ты ведь рад, что я тут хожу, правда, Бубу? — скользко ухмыльнулся парнишка, прижимаясь почти обнаженным телом. — А вот что ты делаешь?       Пьер прокашлялся в кулак и, оставив смачный поцелуй на щеке с рубчиками от подушки, снова присел на корточки, рассматривая ходящую ходуном фанеру. — Знаешь, что за ней? — поинтересовался он у Оливера.       Парень вновь запахнул на себе плед и присел на стул, подобрав под себя ноги с холодного пола. — Знаю, — сонно ответил он, пристраивая руки на столе. — Когда печь еще топили, там находился угольный бункер, но самим желобом никогда не пользовались. Отец заколотил его, когда мы еще жили здесь, потому нам с братом приходилось по очереди ходить в подвал за углем. — А разве не проще было пользоваться им вместо того, чтобы заставлять детей таскать тяжести?       Оливер развел руками и закатил глаза, вспоминая ежедневную пытку, которая длилась по шесть месяцев в году. — Конечно проще. Но из воронки сильно дуло, — указал он на лист фанеры, — вот как сейчас. А потому расходовалось много угля, чтобы обогреть дом.       Пьер кивнул, ведь ответ был вполне очевидным. Он представил себе подвал, в котором наверняка отсутствуют сейчас некоторые стекла на небольших оконцах, а потому в них свободно гуляет ветер. — Мне кажется, что вой, который мы слышим, принадлежит вовсе не собаке, — начал он так, будто сам себя пытался убедить. — Скорее всего, мы слышим ветер и ошибочно принимаем его за нечто потустороннее. — А что насчет комнаты? — сощурился на него Оливер. — Почему там не слышно? Я этот вой сейчас отовсюду слышал.       Пьер задумался и вспомнил дверь, которая, к тому же, не так уж и плотно закрывалась. Он был почти уверен, что сейчас, если тот же Джейми не спит, то обязательно слышит завывания ветра. Теория рассыпалась, но проверить ее, посетив комнату, он не решился. — Можно заглянуть внутрь?       Оливер кивнул, даже не думая. Он сам вскочил со стула и присел рядом на полу. Пьер почти за минуту пальцами выдернул проржавевшие шурупы из рассыпающегося кирпича и потянул фанеру на себя. В некоторых местах та прилипла к стене так, что остались куски. Обратно придется вставлять ее как паззл.       Ледяной ветер вырвался на свободу, поднимая вверх волосы и таща за собой из глубин подвала запах. Сильный запах — запах гнилой земли и плесени. Вероятно, что так пахнут оскверненные могилы. Пьер посветил фонариком внутрь, наивно прикрывая нос рукавом. Белесый свет ускользал вниз, в туннель. Неровная красная почва и камни уходили вперед, а совсем вдалеке виднелась грязная стена. Вероятно, что там туннель поворачивал. — Можем спуститься в подвал, если хочешь, — протянул Оливер каждое слово, пока рассматривал старую угольную воронку. — Тут лезть необязательно, снаружи есть подвальная дверь.       Пьер посмотрел на него, как на сумасшедшего, молча встал и нашел в шкафу нечто, что когда-то было молотком. Сейчас же на нем отсутствовала половина ручки. Сначала он вворачивал шурупы пальцами, но потом и их забил молотком. Вырванный паззл встал на место. Ветер толкался и пульсировал за листом фанеры с новой силой, будто был недоволен, что его не выпускают. Казалось, что свист из щелей стал еще громче. — И все же я уверен, что это не похоже на тот собачий вой, что я слышал, — довольно уверенно отрезал Оливер, поднимаясь с колен. — Я не помню, чтобы в тот день был сильный ветер, и это была действительно собака, я слышал, как она скребла когтями по полу.       Понимая, что на это трудно возразить, Пьер молча поднялся следом и присел на стул, все еще рассматривая дыру за печью. Он и сам готов был поклясться, что этот звук вовсе не похож на тот, который он слышал ночью.       Спустя двадцать минут, когда ветер стих и шум его сменился звуками огромных дождевых капель, уже не слышались царапанье и вой из темноты угольного бункера. Однако грубый привкус настоящей опасности никуда не делся.       Оливер принял душ и переоделся, пока Пьер готовил завтрак. Удивительно было, что ни Джей, ни Лиз до сих пор не просыпались и не выходили из комнаты, но ребята решили их не беспокоить.       После завтрака они вышли на задний двор, отыскав в шкафу для обуви не самую подходящую себе по размеру пару резиновых. Сапоги оказались здоровыми и высокими, словно в них ходили по болотам. Дождь стал моросью и терял силу, а где-то совсем вдалеке проглядывали лучи скудного солнца.       С невысокого холма, уходящего вниз сразу за амбаром, виднелась зеленая долина, не засаженная кукурузой. Скорее всего это было злаковое поле одного из соседних фермеров. Серое небо и однообразный плоский ландшафт скрадывали масштаб местной природы. Если бы взглянуть на все это при ярком солнечном свете, то картина была бы иная. Шагая по гребню холма и срезая путь через пустое поле, ребята дошли до границы, обтянутой проволокой. Здесь кончались прежние владения почившего отца и начинались чужие. — Видишь дом вдалеке? — Пьер приобнял мальчишку, ежащегося от холода, и указал на дом, кажущийся крохотным из-за расстояния. — Мы выходили вечером на крыльцо и видели в нем свет. Думаю, что там живут люди.       Оливер плотнее запахнул на себе безразмерную куртку и схватил Пьера под руку, пытаясь согреться. — Хочешь узнать у них, не видели ли они чего-нибудь странного? — спросил он, трясясь от холода. — Я не пойду пешком, если ты об этом. Я и так уже ног не чувствую. — Я не говорил о том, что нужно идти пешком, — улыбаясь, ответил Пьер и приложился губами к теплой макушке. — Но в этот раз мы пойдем все вместе, чтобы избежать повторения вчерашней трагедии.       Оливер поднял полный надежды взгляд на своего парня и сильнее схватился за его руку, оттягивая рукав. — Скажи мне, что это действительно был не ты, — в голосе слышались нотки мольбы, — я не верю, что ты такое мог сделать. — Я рад, что ты не веришь, — кивнул ему Пьер. — Если бы вы вчера налетели на меня вдвоем, то я бы предпочел сам застрелиться. Пойдем в дом, я не хочу об этом говорить… — Но готов помочь нам узнать правду? — Олли, — тяжело вздохнул Пьер и развернулся в сторону дома, — да, я не в восторге от подобных приключений и мест. Я ни разу за свою жизнь не посещал подобного. Я родился и вырос в Париже, семья наша была бедная, но подобного беспорядка и хаоса из страшных вещей никогда не было. У нас не было семейных тайн и призраков, никто не запечатывал домашнюю печь и не выл на кухне. Но раз уж я это увидел и прочувствовал на себе, то почему бы не узнать правду? Ты же сам потом всю жизнь будешь мучиться вопросами, а что же это было. — Не-ет, — протянул Оливер, улыбаясь, и едва не разъехался на жидкой грязи, — не думаю, что я буду сильно страдать из-за того, что не узнаю правды.       Пьер рассмеялся и, видя, что Оливер застыл перед лужей, отделяющей его от лестницы, подхватил в подмышках и перенес на крыльцо. — Ты так говоришь, будто я тебя первый день знаю, — шепотом сказал он, прежде чем открыть дверь в дом, — ты не отстанешь, не успокоишься и, не дай Боже, решишь поехать еще раз.       Пьер пропустил Оливера вперёд, а сам зашёл следом. Не успел он переступить порог дома, как его потянули за руку и мягко толкнули к стене. Оливер прижался к его груди, а когда Пьер попытался что-то сказать, то Олли так же мягко приложил палец к его губам, предлагая лучше помолчать. Он робко протянул руку, касаясь щеки Пьера кончиками пальцев, как будто трогал его впервые, как тогда, во Франции, когда первым захотел его поцеловать. В сумраке глаза Пьера блестели, и Олли жадно запоминал этот блеск. Прижавшись теснее, Оливер потянулся к губам Пьера, мазнул по ним, едва касаясь, и прикрыл глаза. Руки Пьера тем временем обхватили его за пояс и крепче прижали.       Чем глубже Оливер делал поцелуй, тем больше его накрывала волна какого-то отчаяния, словно он пытался передать все свои чувства через этот самый поцелуй. Его родной, нежный и тонкий Пьер, которого хотелось защитить так же сильно, как и не выпускать его из рук. Оливер зарылся пальцами в волосы Пьера на макушке. Из-за прохлады губы Пьера слегка потрескались, и Олли чувствовал слабое покалывание. Он лизнул маленькую трещинку на нижней губе, прихватил её зубами, мягко прикусывая, и отстранился, шумно выдыхая. Пьер поймал губами его вздох и потянулся вперёд, чтобы продолжить. — Бубу, я хочу, чтобы ты знал, — жарко зашептал Олли в губы, — я верю тебе. Верю сейчас и верил раньше… Мне не хочется сомневаться, никогда не хотелось. Я был полным мудаком по отношению к тебе, и я хочу попросить у тебя прощения. — Олли, что ты такое говоришь? — Пьер нахмурился, всё ещё не выпуская Оливера из кольца рук. — Никакой ты не мудак, и мне не за что тебя прощать.       Оливер быстро закачал головой. Он высвободился из объятий Пьера и сжал его руку в своей. — Пойдём на кухню, пожалуйста, — быстро попросил он, практически таща Пьера за собой. Пьеру же ничего не оставалось, кроме как послушно отправиться следом.       Оливер нервничал. Он пытался подобрать слова, но они застряли в горле, и всё, что он собирался сказать, выглядело как одно большое «не то». Пьер провожал мечущегося по кухне Олли взглядом и молчал, ожидая, когда тот захочет что-либо объяснить. Оливер ставил чайник. Он боролся с газовой горелкой, извёл несколько спичек, а самой последней спичкой умудрился даже обжечь палец. Пьер подорвался с места, оказываясь рядом. Он сжал плечи Оливера, заставляя его остановиться, и заглянул в глаза. — Олли, что тебя беспокоит? — задал он наконец вопрос. — Скажи мне всё, что у тебя на душе, и я постараюсь тебе помочь и понять тебя. Только не используй много сленга, я всё ещё не очень его понимаю, — после последней фразы Пьер скромно улыбнулся.       На Оливера этот жест подействовал успокаивающе: он подарил Пьеру улыбку в ответ и заметно расслабился. Пьер, всё так же улыбаясь, молча кивнул. — Бубу, послушай… — начал хрипло Олли и тут же откашлялся, как будто давно не разговаривал, — в тот раз, когда ты… Когда ты предложил мне…       Воспоминание о предложении руки и сердца не покидало мысли обоих, даже несмотря на то, что об этом не упоминалось. Пьер помнил слова отказа, помнил странную реакцию и помнил свои же обещания — дать достаточно времени и не давить. Ну и добавил, что всегда будет рядом, иначе и быть не могло. Оливер не мог похвастаться таким спокойствием. Стоило вспомнить тот день, как его сразу же начинало лихорадить, как после марафона. Сейчас бы очень помогла Лизи со своими женскими советами, но она явно была не в том состоянии, да и поговорить с Пьером нужно было наедине. — Тебе не нужно так нервничать, — спокойно отозвался Пьер, — мы же договорились, что я подожду твоего ответа.       Чем дольше Пьер улыбался, тем больше Олли чувствовал себя предателем и лгуном. Больше это не могло продолжаться. Всё ещё чувствуя чужие ладони на своих плечах, Оливер набрал в лёгкие побольше воздуха, вдыхая через нос, сделал шумный выдох и выпалил. — Я был напуган. — На эти слова глаза Пьера округлились, а руки расслабились, но Олли не позволил ничего ответить. — С самого первого дня, когда мы приехали вместе в США, я очень нервничал, что тебе не понравится здесь жить, — честно признался он.       Пьер захлопал глазами в непонимании. — Но ведь мне здесь нравится. Я уже бывал в Америке, и тогда я приехал с тобой, мне нравится Америка вдвойне, — Пьер снова улыбнулся. Олли зажевал нижнюю губу. — Одно дело путешествовать как турист, а другое дело жизнь… — уклончиво начал он. — Я подумал, что ты будешь жить здесь и всё равно скучать по родной Франции. Иначе и быть не может, Бубу. Когда я уезжал на лето, я… я был так счастлив, что встретил тебя, но я всё равно скучал по дому. А теперь по дому скучаешь ты… — Теперь мой дом здесь, рядом с тобой, — решительно повторил Пьер свои слова, когда-то сказанные ранее. У Оливера защемило в груди. — Я говорил это раньше и повторю сейчас: я не жалею о своём решении и никогда не пожалею.       Оливер опустил глаза в пол. Сейчас взгляда Пьера он точно не выдержит. — Когда ты… Когда ты сделал мне предложение, — запинаясь, снова начал Оливер, — я подумал, что ты… Что ты предложил свадьбу в Париже, потому что хочешь таким образом туда уехать и больше не возвращаться в Штаты. Я испугался… Я испугался, что в какой-то момент я не удержу тебя, и ты действительно уедешь, а я…       Оливер не успел закончить мысль, как его схватили за подбородок и заставили посмотреть в глаза. — Глупый Олли, — прошептал Пьер, прижимаясь лбом к его лбу, — как ты можешь так думать? — Я… я не знаю, — Оливеру вмиг стало стыдно, — просто всё чужое и другое, совсем не так, как ты привык… Я показывал тебе то, что нравится мне, я просил тебя ходить со мной в горы, я прикалывался над тобой, думая, что это весело. — Это действительно весело. Мы не должны быть одинаковыми. Я хочу, чтобы мы исследовали эту жизнь вместе, — проговорил Пьер, — как мы делаем сейчас, в этом доме. Но и чтобы дальше мы могли исследовать её ещё больше.       Его мысли звучали немного ломано, и Олли нашёл это очаровательным: всё-таки английский не был родным языком Пьера. — Исследование этого дома, как видишь, явно не очень хорошая идея, — попытался отшутиться Олли, чтобы скрыть неловкость от этого момента.       Ладонь Пьера коснулась его щеки. — Ты особенный для меня, — прошептал Пьер, — и я никогда не думал о том, что хочу уехать. Если бы я куда-то и поехал, то только вместе с тобой.       Он снова робко улыбнулся, а Оливеру пришлось закусить губу, чтобы не разрыдаться, как слезливая девочка-подросток.