Ojos Encantados

Утро сменяется днем, день перетекает в ночь. Завтрак плавно переходит в обед, обед в ужин. Учеба, миссии, отдых — монотонный цикл, повторяющийся без изменений. Что может быть интересного? Ничего. Все дни Сугуру похожи друг на друга, словно серые камни, лежащие на берегу — один ничем не отличается от другого. Ему все надоело. Все. Друзья, знакомые, учителя — каждый из них, словно шершавые камни, скребет по его нервам, оставляя болезненные следы. Всё, что когда-то могло хоть как-то значить, теперь лишь вызывает раздражение, как иглы, впивающиеся под кожу. Даже те, кто когда-то казались близкими, теперь только создают шум, мрак и пустоту вокруг. Сатору, с его бесконечными шалостями, вечным дурачеством и шутками, которые когда-то вызывали у него улыбку, теперь раздражает до безумия. Гето не может больше смотреть на него без чувства глубокой усталости, будто вся эта легкомысленность и игривость — не просто пустые слова, а издевательство над всем, что происходило вокруг. Это не веселье, это глупая попытка забыться, уклониться от реальности, от того, что они все, как куклы, скользят по нитям, натянутым старейшинами, которые не прекращают издеваться над ними. И Сатору, с его склонностью к шуткам, играм и бесконечным попыткам «развеселить» — лишь продолжение этой глупой маски, которой он скрывает, что они — все, и он, и Гето — лишь пешки в чьей-то игре. Старейшины, скрытые за стенами своего величия, не просто не замечают этого, но даже издеваются над их беззащитностью, наблюдают за ними, как за марионетками, с наслаждением управляя их жизнями, а они, эти дурачки, улыбаются и продолжают танцевать по их сценарию. Он знает, что старейшины смеются над ними. Но что с этим делать? Что можно сделать с этой болью, с этим ощущением бессилия, которое разъедает душу? Если бы кто-нибудь осмелился спросить Гето: «В чем смысл жизни?» — он, наверное, просто бы замолчал. Как можно ответить на такой вопрос, когда внутри пусто, а вокруг — одно только разочарование? Как можно искать ответ, если он никогда не был найден? Жизнь? Нет, это уже не жизнь, а проклятие, заполняющее каждый уголок его сознания. Слишком больно думать об этом. Слишком тяжело искать ответы там, где их не было и нет. Может быть, он просто отвел бы взгляд, смотря в пол, в трещины в земле, в пыль, которая только указывает на то, как ничтожны они все. Там, среди этого грязного беспорядка, может, и можно было бы найти ответы. Но они не существуют, и Гето это знает. Там нет ничего, кроме пустоты, такой же, как и в его груди. Сатору и Секо, с их детскими выходками, не понимают этого, или, может быть, не хотят понимать. Может ли быть смысл? И если да, то какой он? Гето устал от этих вопросов, устал от поисков, устал от попыток найти хоть малейший след того, что могло бы дать хоть каплю утешения. Смыслом могло бы быть просто продолжение, не так ли? Продолжать двигаться вперед, шаг за шагом, день за днем, подчиняться приказам старейшин, выполнять свои обязанности, поглощать эти проклятия, принимать их в себя, пока не станешь частью этого бездушного механизма. Просто выполнять, не задавая лишних вопросов, не вникая в смысл, не искать причин, почему все так. Ведь если не думать, если просто существовать, то все становится легче. Если не останавливаться, не вглядываться в темные уголки этого мира, можно как-то двигаться. Так говорят старейшины. Они уверены в своей правоте, убеждены, что их приказы — это высшая истина, и что только так, как они говорят, можно выжить. Они уверены, что их путь единственно верный, что все остальные — лишь тени, поглощенные темной неизвестностью. Но есть ли смысл в том, чтобы слепо следовать за ними? Гето не мог избавиться от этого вопроса. Ведь сами старейшины никогда не пробовали того, что приходится переживать им. Они никогда не чувствовали, как мерзкие, черные, как ночное небо, шарики проклятий заполняют их изнутри, как они разъедают все, что когда-то могло быть человеческим. Эти шары не просто заполняют пустоту. Они вонзаются в душу, как заостренные иглы, проникшие в плоть, но не оставляющие ран. Вместо этого они поглощают и растворяют все, что было внутри, оставляя после себя лишь холодную пустоту и странное чувство отчуждения. Они не знают, что это — быть заполненным чем-то чуждым, чем-то, что разрушает изнутри, не давая ни сил на борьбу, ни надежды на спасение. Они не знают, как это — продолжать, когда кажется, что всё разрушается, а впереди лишь темные горизонты. Гето задавался вопросами, которые оставались без ответа. Почему они все так уверены в своих поступках? Почему они так считают правильным делать из него машину, способную поглощать проклятия, не задумываясь о последствиях? Он был просто инструментом, без права на мнение, без права на отказ. Почему никто не видит, как это рушит его? Почему старейшины не замечают боли, которая глотает его изнутри, почему они не ощущают того, что он ощущает, когда эти черные шары проникают в его тело и наполняют его чем-то чуждым? Почему они думают, что все будет хорошо, если просто следовать их указаниям? Разве они не видят, что все, что им остается, — это продолжение, бессмысленное, без надежды, без смысла? Им все равно. Иногда Гето начинал сомневаться, не стал ли он частью этой бесконечной игры, этого механизма, где все, что важно, — это движение вперед. Но если все движется только вперед, не зная, куда, и не задавая вопросов, тогда что остается? Нет пути назад, нет пути вперед. Старейшины уверены, что они знают, что делают, что они ведут их по «правильному» пути. Каждый день одно и то же. Он встает, и снова начинается этот ад. Шар за шаром, проклятие за проклятием. Это не прекращается, не дает ему ни малейшего шанса на передышку. Гето чувствует, как эти сущности внутри него копятся, заполняют каждую клеточку его тела, растут и размножаются, как непонятные паразиты. Они не дают ему покоя, не оставляют ни пространства для мысли, ни для дыхания. Они греются в его организме,вращаются в груди, как горячие угли, они всасывают все, что еще может быть в нем живым, оставляя его пустым, как выжженную землю. Но что еще остается? Он продолжает, потому что не может иначе. Нет сил на борьбу, нет больше надежды на избавление. Жить как-то, продолжать существовать. "Жизнь", — смеется он про себя. Это слово давно утратило всякое значение. Жизнь — это больше не жизнь. Это просто существование. Бессмысленное, механическое, без всякого смысла, с каждым днем все более пугающее. Он задыхает от этого существования, но нет выхода, нет спасения. Ужасное одиночество обвивает его, как старая мокрая тряпка, которая пахнет плесенью и гнилью, и он не может избавиться от этого ощущения. Все эти гадостные проклятия,ползущие по его тела, все эти шарики из них,они горькие,как прокисшее молоко, с привкусом железа, и когда они проходят через его горло, они оставляют внутри него невыносимую жажду, которая не может быть утолена. Шарики — это не просто проклятия. Это его тюрьма. Тюрьма, которую он сам себе построил. Каждый новый шар — это обещание боли, обещание еще одного дня, проведенного в муках. Эти шары не просто проникают в него, они растворяются в его существе, как кислота, разъедающая плоть. Он чувствует, как они плавят его изнутри, как они заполняют его пустоту, но эта пустота не исчезает. Напротив, она становится все глубже, все темнее, как черная яма, в которую падает все, что когда-то было важным. Нет больше света, нет больше радости. Осталась только эта тягучая тьма, которая заполняет все. Гето продолжает. Почему? Потому что у него нет выбора. Он замкнут в этом цикле. Шар за шаром, проклятие за проклятием. И каждый раз, когда он ощущает их вкус, он хочет вырваться, но это невозможно. Они заполняют его так плотно, что он уже не помнит, каким был раньше. Они слились с ним, стали его частью. И эта часть его уже не хочет исчезать, она стала частью этой боли. Но что еще остается? Он продолжает. Просто продолжает. И так день за днем. Без конца, без цели, без надежды. Но если рассуждать логически, может, есть выход. Если все это — бессмысленное существование, если каждый день похож на повторяющуюся муку, которая сжирает его изнутри, тогда почему бы не сделать что-то, что разорвет этот цикличный ад? Почему бы не устроить хаос, не заставить мир, этот дурацкий мир, наконец, перевернуться? Ведь если честно, что можно потерять? Что еще у него осталось, если каждый день — это очередная мука, очередной шаг в пустоту? Люди вокруг — просто марионетки, мартышки, бегущие за бананами, ничего не понимающие, ничего не видящие. Эти неудачные создания, создающие проклятия лишь потому, что их эмоции требуют выхода. Они не могут контролировать свои чувства, свои желания, свою боль. И это, как их проклятие, превращается в ужас, который они сами не в силах сдержать. Все они — лишь результат бессмысленной игры эмоций и слабостей. У всех их жизни полны недосказанностей, невыполненных ожиданий и неуверенности. Они мчатся в колесе, как крысы в своем круге, не понимая, что вокруг них рушится всё. Они не видят, что существо, что бьется, на грани уничтожения, уже давно потеряло себя, но всё равно продолжает двигаться, не зная, куда. Сугура чувствовал, как его сознание, словно свинцовая тяжесть, тянет его все глубже в бездну мыслей. Он знал, что всё, что ему нужно сделать — это избавиться от этих существ, от всех этих слабых людей, которые создают свою собственную тюрьму эмоций и страха. Если они исчезнут, исчезнут их проклятия, их чувства. Если убить всех — всё, что с ними связано, исчезнет. Больше не нужно будет поглощать эти уродливые шарики, эти сущности, которые заполняют его изнутри, эти сломанные кусочки их душ, передаваемые в черных шарах. Всё исчезнет. Никаких больше приказов старейшин, никаких больше мучений, никакой больше боли, если всё это разорвать, сжечь, уничтожить. А что будет, если он убьет всех? Если он сотрёт этот мир с лица земли, разорвёт эту бесконечную цепь событий, которые не дают ему отдохнуть? Что будет, если не будет больше людей, чтобы создавать проклятия? Мир, лишенный всех этих жалких существ, этих ничего не значащих тварей, должен стать совсем другим. Может быть, кто-то, если он останется, наконец, обратит внимание на него. Кто-то увидит настоящего Сугуру, а не того, кто стоит здесь, глотая проклятия, выполняя приказы, заталкивая все свои чувства в темную пустоту, не зная, что с этим делать. Сугуру чувствовал, как эти мысли разрывают его изнутри. Он был готов на всё, чтобы наконец перестать быть просто инструментом в чужой игре. Может быть, в этом и есть ответ. Поглощать проклятия, поглощать эмоции людей — это так мерзко. Как будто их чувства, их боль, их невыраженные желания, их ненависть и любовь — просто паразитируют на нем. Почему он должен быть этим сосудом? Почему он должен быть тем, кто принимает на себя все эти мерзкие, горькие шары проклятий, словно у него нет права на собственную душу, на свои собственные чувства? Если не будет людей, то не будет проклятий, не будет ничего. Он перестанет быть просто пустым сосудом, и, возможно, даже в этом разрушении появится какая-то свобода. — Сугуру, всё в норме? — спросил Сатору, его рука едва коснулась его лба, проверяя температуру. — Да вроде не заболел... Слова Сатору звучали как пустая формальность. Сугуру не мог отделаться от ощущения, что вся эта забота, этот жест — это просто маска. Это было нормально для Сатору, нормально беспокоиться, быть рядом, но что он знал о том, что происходит на самом деле? Что он знал о той тягостной пустоте, которая съедала Сугуру изнутри? Как он мог понять, если сам был слишком занят своей собственной игрой, своей собственной реальностью? И всё же, как бы ни была эта забота поверхностной, она была единственной причиной, по которой Сугуру продолжал существовать. Сатору. Его лицо, его простые слова, его невинность. Но разве это достаточно, чтобы удерживать его на этом свете? Разве это стоит всей боли, которую Сугуру каждый день ощущал внутри себя? Это была слабая ниточка, которая, казалось, держала его на плаву в океане отчаяния, но была ли она крепкой, чтобы удержать его от полного исчезновения? Сугуру знал, что если бы он исчез, если бы умер, то Сатору, возможно, бы даже не заметил. Или заметил бы, но не в том смысле, как хотелось бы. Он бы, наверное, был слегка потрясен, переживал бы несколько дней, может, даже переживал бы в течение недели. Но в конце концов, как всегда, Сатору бы забыл. Он был слишком занят собой, чтобы удерживать в своей голове кого-то, кто, по сути, был всего лишь тенью его жизни. Сугуру был частью его мира, частью его маленькой игры, но никогда не был чем-то настоящим для Сатору. Он был тем, кто всегда был рядом, как неизбежная тень, но эта тень не значила ничего. В её пустоте не было места для эмоций, которые бы касались Сатору. Что бы произошло, если бы Сугуру умер? Сатору, возможно, бы не понял сразу. Может, даже начал бы искать причины и оправдания, как всегда. Но в конце концов, в его мире не было места для таких трагедий. Он бы, скорее всего, просто ушел дальше, поглотив себя новыми интересами, забыв о том, что было раньше. Это была жестокая правда. Сугуру был просто очередным элементом, не более. Он был ничем не более важным, чем любой другой человек в жизни Сатору. Сатору скучал бы по нему? Что же, если бы его убил Сатору? Сугура знал, что это не невозможно. Возможно, даже было бы легче. Легче завершить всё это, чем продолжать жить в этом разрыве, где каждый день он просто поглощал чуждые энергии, занимался выполнением приказов, и был ничего больше, чем машина для поглощения боли других людей. Убить его было бы тоже жестом свободы. Может, Сатору сам бы не осознавал, но Сугуру знал, что, возможно, если бы тот решился на это, он был бы лишь частью этого слепого механизма, который не знает, что значит по-настоящему переживать чужую боль. А как бы отреагировали старейшины? Эти старики, что смотрели на него как на инструмент, как на ещё одну игрушку в своей коллекции, были бы в бешенстве. Они бы не понимали, почему он не выполняет свою роль, почему не поглощает эти мерзкие шары. Но что они знали о боли? Что они понимали о существовании, наполненном проклятиями и пустотой? Они бы разгневались, начали бы искать виновных, указывали пальцами на его “непослушание”. Но что они могли бы сделать, если бы его не было? Что могли бы сделать, если бы Сугуру исчез? Всё что было связано с его существованием, с этим проклятым циклом, было бы стёрто, как незначительная деталь, оставшаяся в этом мире по недоразумению. И эта мысль, эта мысль об исчезновении — она была как тихий крик внутри него. Сугуру никогда не просил себя оставаться живым, никогда не просил о том, чтобы кто-то его заметил. Но он был всё же здесь. И всё это время он задавался вопросом: если бы всё исчезло, если бы его больше не было, что изменилось бы в этом мире? Возможно, ответ был прост — ничего. — Сатору, ты будешь скучать, если я умру? Он уже знал ответ, ведь все, что было связано с его существованием, казалось пустым и ненужным. В его мыслях не было места для иллюзий — он знал, что Сатору не скучал бы. Он был бы занят чем-то другим, как всегда. У Сатору был свой мир, и Сугуру был в нем всего лишь тенью, частью фона, не более. Да и по-любому у него есть кто-то. Секо, например. Она всегда была рядом, и между ними были свои моменты. Так зачем ему скучать по Сугуру? Почему бы не быть с ней? Зачем Сатору — Сугуру? И вот — эти мысли пронзают его сознание, как клинья, оставляя за собой пустоту. Он знает, что ему не повезло. Что если он исчезнет, если он умрет, все останется, как было. Сатору продолжит жить, Секо останется рядом. А что останется ему? Кто бы вообще заметил его отсутствие? По нему точно не будут ску… — Сугуру, ты чего? Я не хочу, чтобы ты умирал, я умру вместе с тобой. Блять, попадос. Это было слишком много для него, слишком сложно. Он не знал, как реагировать. Этого не должно было быть. Этого не могло быть. Это был всего лишь ответ — беспечный, случайный, но в то же время такой… личный. Как бы он ни думал о Сатору, это было нечто новое, нечто, что разрывало его старые убеждения. «Не хочу, чтобы ты умирал... Я умру вместе с тобой». Сугуру сжался, как если бы эти слова физически больно ударили в его грудь. Он не знал, что с этим делать. Они не значили ничего, или они значили всё. Это было как встреча с тем, чего он боялся — с каким-то проявлением того, что он всё-таки для кого-то что-то значил. Что его существование имело значение, что его жизнь не была полностью бессмысленной. Но с другой стороны, почему? Почему он бы хотел верить в это? Почему Сатору? Он так мало знает о Сугуру. Он не понимает, что в его жизни всё давно разрушено, что он потерял себя, что он стал просто оболочкой, в которой больше не было ничего живого. Но слова Сатору были как маленькая искра в темном пространстве. Сугуру не мог ответить, не знал, что сказать.

Он умрет за него. За Сугуру.

Мило? Страшно? Смешно? Ужасно? Сугуру не понимает. Эти слова, произнесенные Сатору, не укладываются в его голове. Они повисают в воздухе, как неопределённое облако, слишком тяжёлое, чтобы его не заметить, но слишком легкое, чтобы его можно было понять. Сугуру пытается найти смысл в этих словах, но его мысли рассыпаются, как стеклянные осколки, не позволяя собрать целую картину. Почему он? Почему именно он? Почему не Секо, не Утахиме, не кто-то другой, кто был бы более важен, более нужным? Почему Сатору находит что-то в нём, чего он сам не видит? Он не заслуживает этого. Он не заслуживает, чтобы кто-то умирал ради него. Он не заслуживает любви, не заслуживает заботы. Сатору дорожит им? Но что значит "дорожить"? Это просто какая-то странная,очередная шутка для Сатору, очередной розыгрыш,в который он сам не до конца верит? Или это действительно что-то реальное? Он не был уверен, что понимал, что такое любовь, но если бы кто-то мог дать определение этому чувству, то оно не имело бы ничего общего с тем, что он ощущал в своей душе. Любовь? Сатору любил бы его? Но как это возможно, если Сугуру не может попросту полюбить себя? Полюбить всех? И вот эта мысль, что Сатору мог бы умереть за него, была как удар, разрушающий все его прежние представления о мире. Он пытался понять, но не мог. Это было слишком… чуждо. Это не вписывалось в его картину реальности, в его картину того, как устроен этот мир. Сугуру никогда не думал, что его жизнь может значить хоть что-то для другого человека. Его жизнь была пустой, наполненной лишь проклятиями и обязательствами. И вот теперь, когда он слышал эти слова, его собственное существование стало чем-то болезненно реальным. Как бы он хотел быть тем, кем Сатору думал о нём. Но ведь это всё было… невозможно. Он был пустым местом. С кем-то другим Сатору был бы счастлив, а с ним… с ним он был просто обязанностью. Любовь? Он может ли вообще понять это чувство? Страшно думать, что на самом деле Сатору действительно может испытывать к нему что-то большее, чем просто формальную привязанность, чем просто дружескую заботу. Страшно думать, что может быть что-то большее, чем просто механическое существование, которое он вёл, поглощая проклятия, выполняя приказы. Может ли быть что-то настоящее в его жизни? Может ли любовь существовать в таком мире, где каждое чувство — это только инструмент, чтобы выжить? Что если это всё правда? Что если он действительно нужен кому-то? Но если это так, что будет дальше? Чем он станет для Сатору, когда это чувство, эта привязанность, станет слишком тяжёлой для него? В его мире нет места для таких вещей. В его мире нет ничего, кроме боли и пустоты. А вот Сатору… Сатору, вероятно, просто не понимает. Он говорит, что умрет за него, но сможет ли он выдержать это? Сможет ли он выдержать того Сугуру, который чувствует, что его жизнь — это просто цепь бесконечных обязанностей, цепь, которая не имеет конца и не имеет смысла? Сможет ли Сатору пережить, что он стал частью чего-то гораздо более разрушительного, чем просто дружба? Сугуру сомневается, но в глубине души он жаждет понять. Жаждет узнать, что это за чувство, которое Сатору пытается подарить ему. Но он не может. Это слишком страшно. Страшно, потому что это могло бы быть реальностью. А реальность… реальность была слишком жестокой. Он умрет за него. Но сможет ли Сатору пережить то, что Сугуру уже давно потерял? А что именно потерял Гето. Сердце? Ум? Рассудок. Единственное желание Сугуру — это закрыться в своей комнате. Закрыться на замок, запретить себе выходить, забыть, что существует хоть какой-то мир за пределами этих четырёх стен. Он хочет спрятаться. Зарыться в одеяло, утонуть в его мягкости, в его темноте, где не будет ни звуков, ни лиц, ни ожиданий. Поглотить себя в этой пустоте и забыть обо всем, что его окружает. Просто не видеть других, не слышать их. Скрыться от взглядов, которые всегда пронизывают его, как ножи. Скрыться от чужих слов, от их притворства, от их ожиданий, которые давят на него, как камни на грудь. Сугуру устал. Он устал от этой маски, которую носит каждый день. Он устал от роли, которую ему приходится играть, от того, что каждый день он просыпается с одной мыслью — как бы не разочаровать тех, кто ждёт от него чего-то большего. Но разве это возможно? Разве можно быть кем-то другим, если ты уже давно потерял себя? Он чувствует, как каждый день медленно уничтожает его. Чувствует, как его душа медленно умирает, поглощаемая этим бесконечным циклом боли и ожиданий. И вот теперь он мечтает только о том, чтобы спрятаться. Закрыться в своей комнате и остаться там навсегда. Умереть в кровати. Гнить в собственной кровати, как забытая игрушка. Спрятаться от всего, не видеть свет, не видеть этих людей, которые бегают, стремятся к каким-то целям, строят свою жизнь, не замечая, что у других её уже нет. Пусть они продолжают свои игры, пусть они думают, что это всё имеет смысл. А Сугуру… ему не нужно больше ничего. Ему не нужно быть частью их мира. Ему не нужно больше быть тем, кого они пытаются сделать. Он хочет просто исчезнуть в своей собственной темноте, где его больше никто не найдёт. Сугуру так сильно желает отгородиться от этого мира, от всех, кто его окружает. Он хочет забыться в своей кровати, в этом укрытии, которое станет его убежищем. Пусть всё будет безликим. Пусть не будет никаких «должен» или «нужно». Пусть мир останется за пределами этих стен. Пусть он будет пустым, как и его душа, пустым и холодным, но хотя бы тихим. Хотя бы спокойным. Сугуру чувствует, как это желание становится его единственным. Единственным, что имеет значение. Останется ли что-то, когда он закроется в своей комнате? Будет ли он ощущать хоть что-то, когда перестанет видеть

***

— Че такой кислый? Вопрос казался ему таким же глупым, как и всё остальное в этом мире. Он не мог не задаться вопросом, что она вообще в нём видит. Девушка... или женщина? Что за безмозглая глупая мартышка или просто очередной маг, который рад своей никчемной жизни? О, как же легко быть таким... расслабленным, простым, как она. Легко тратить время на бессмысленные разговоры, жить пусто и ничего не чувствовать...Вот бы и мне так. Но я уже не могу. Это слишком… Может, она и не виновата. Может, ей действительно интересно, что со мной не так, но какой смысл объяснять? Зачем говорить ей правду? Всё равно это не изменит ничего. Ни её взгляд, ни мои слова… Всё это пустое, бессмысленное. В любом случае, что бы я ей ни сказал, всё равно буду тем самым изгоем, тем, кто не понимает, как это – просто жить. Просто жить… как они. —Ты... кто? Глупый вопрос. Серьезно? Я что не мог придумать ничего лучше? Это не важно. Я даже не могу понять, зачем я ей. —Я Юки Цукуммо! Тебе не рассказывали про меня, а? а? ааа? Вот она, ещё одна незначительная фигура в этой пустой игре. Пустой человек с пустыми амбициями. Сколько таких было в ее жизни? Сколько раз она уже встречал этих людей, которые хотят, чтобы они были такими же, как она? Ах, это она, та самая бездельница. Как же она меня раздражает. Весь её образ. Слова. Жизнь. Всё, что она представляет, — это только пустая трата времени. Эти люди, они все такие одинаковые. Они не могут понять, как это — быть живым и не чувствовать ничего. Это невозможно, и вот она, играет свою роль в этой безумной сцене. У неё нет ни цели, ни смысла… Её просто нет. А я? Почему я вообще должен с ней разговаривать? Зачем вообще общаться с людьми? Всё равно ничто не изменится. И эти вопросы, эти пустые слова… они тоже бессмысленны. Она спросит меня, что я думаю, а я буду продолжать отвечать одно и то же: ничего не думаю. Я не могу чувствовать, я не могу любить, я не могу верить… — Это вы та самая бездельница, которая ездит туда-сюда за границы? Что она теперь почувствует? Раздражение? Возмущение? Всё это так смешно. Её эмоции, её реакции, они не имеют смысла. В мире, где я живу, нет места для таких чувств. Это не настоящее. Люди, как она, не могут понять, что значит быть в таком месте, где всё теряет всякий смысл. — Эти старейшины..не слушай их. Старейшины, старики… Все они такие одинаковые, стараются быть важными, давят на других, заставляют делать то, что им удобно. Но она, она точно не будет слушать их. Почему? Потому что она такая же, как все они. Она пытается быть важной, но в реальности она ничто. Как и все мы. — Никогда… я никогда не буду воспринимать этих стариков.. — Опачки, а что так? Тоже бесят? Неужели она думает, что я буду откровенен с ней? С этим человеком, который не понимает, что я не могу ей помочь? Как бы я хотел, чтобы она молчала. Как бы я хотел, чтобы она исчезла. Не спрашивала больше ни о чём. Это так тяжело — быть с ними, быть таким, как они. Почему я вообще живу среди них? —Ты же Гето Сугуру, верно? Да, конечно. Все знают, кто я. Мальчик на побегушках который поглащает проклятия. —Да. А вам какое дело? А что дальше? Она будет продолжать? И что, это что-то изменит? Всё это абсурдно. — Хех, Гето… Какие женщины тебе нравятся? Девочки, которые такие же маги, или обычные? Что она ожидает от меня? Ответа? Интереса? Я не могу быть таким, как она думает. Я не могу быть тем, кто живёт простыми желаниями и иллюзиями. —Я никогда не полюблю никого, и особенно девушек-мартышек. Как бы я хотел, чтобы всё это прекратилось. Чтобы просто исчезло. Чтобы я мог уйти в место, где не будет ни людей, ни вопросов, ни чувств. Только тишина… — Аааа, эээ… ладненько. Я так поняла, у тебя ненависть к людям? Ненависть? Я даже не знаю, что я чувствую. Возможно, это не ненависть. Просто… пустота. Тупая, нескончаемая пустота, которая затягивает всё вокруг.