В городе, который

*** – Может, хватит уже? Разве с моим уходом ты не получил то, чего хотел? Голос Чонина скрипит и царапается. Но тот, кому адресованы слова, остаётся доволен ими. Дом, который он занимает. Место в центре зала, на котором он сидит. Да даже вино, которое он нагло продолжает хлебать в его присутствии – всё принадлежит Чонину. Точнее, принадлежало когда-то. Между мирами людей и духов тонкая грань, которую Чонину преодолеть не составляет труда. Когда-то он лишь забавлялся, примеряя человеческий облик и выбираясь к этим существам, чтобы повеселиться и подурачиться. Полностью осознавал, насколько люди для него опасны, но продолжал теряться среди людской толпы раз за разом просто потому что мог. А многие другие нет. Могущественная лисья сила раздражала других демонов. Из-за Чонина пробраться в мир людей и по собственному желанию находиться среди них нераскрыми стало для мелких тварей навязчивой идеей. Кто-то питался людской плотью, кто-то душами или энергией. Но мелкие духи – не лисы. Даже если им и удавалось проникнуть через грань, очень немногие могли накинуть человеческую личину надолго. Перепробовав тысячи способов, их невозможность притворяться людьми переросла в ненависть к Чонину. Чонину, одному из самых могущественных духов, имевшему огромный авторитет среди демонов и тварей. Не стоявшему во главе всего злого. Но бывшему очень близко к этому титулу. Однажды, когда Чонин возвращался домой после очередной вылазки, он обнаружил, что грань мира демонов для него закрыта. Конечно, он очень удивился, встретив на пороге дома преграду. Но шоком для него это не стало – делов-то, небольшую дыру проломить. Только этого демоны и ждали. Стоило Чонину повредить барьер, на него набросились целым скопом, серьезно ранили. Каналы силы тоже сильно пострадали. Переломанные и восстановившиеся неправильно, теперь при каждом использовании они водили Чонина по грани безумия. И скорой смерти. Чонин знал, что умрёт однажды именно от этого, потому что так просто он этим завистливым тварям не дастся. Будет драться до последнего. Раненый Чонин не мог вернуться домой. Его преследовали с тех самых пор – теперь особенных преград не было, и даже самый слабый дух мог присоединиться к шествию его изгнания. Чонин бежал долго. Пока не потерял сознание. А потом случилось так, что он попал в Sandd. К человеческому роду, который возненавидел так сильно за то, что побеги к нему лишили его дома. Но эти же люди вылечили его. Спасли. Он привык к ним и очень полюбил. Не хотел уходить, но демоническое племя каждый день наступало на пятки, угрожая смертью не только ему, но и его теперь близким. Которых Чонин обманывал очень долго. Вернувшись домой, Чонин больше не чувствовал себя дома. Дом казался мрачным и нежилым. Слишком тёмные стены, слишком печальный интерьер и скучная картина с выцветшей под лучами солнца сакурой. Другое дело – здание их организации, в которой краски прыгают по стенам в зависимости от настроения сумасшедшего Хëнджина, а вычурной мебели и роскоши противостоит перезвон дружного смеха. Смеха самых родных существ в этом мире. И ничего кроме него Чонину было не нужно. В ответ ему тоже звучит смех. Издевательский. В нём же Чонин слышит нотки поддельной жалости. Уши угрожающе прижимаются к голове, а пальцы нервно ложатся на ледяную рукоять меча. Змеиные глаза с вертикальными зрачками сверлят его ненавистью. Человеческая личина этому демону давалась без особого труда, как и Чонину. И только они оставались прежними, настоящими. Однако в современном мире с тенденцией ношения линз это не было чем-то удивительным. И эта зверюга душила и сжирала людей пачками. Так же многих сводила с ума своим гипнозом. Люди убивали свои семьи и друзей, выполняя за Змея грязную работу и поставляя ему и его приспешникам вдоволь лакомств. Все годы с момента изгнания Чонину приходилось подчищать за ним и его подобными. Убивать одержимых. Людей. Каждый такой случай оставался на душе камнем. И камней накопилось столько, что сегодня Чонин не вытерпел и высказал Змею требование в лицо. Но, кажется, все эти нападения были приглашением. А так как он всё не приходил, в последнее время целиться стали в самое дорогое – Сынмина. – Наконец принял мою открытку? И ста лет не прошло, – чуть сбавил обороты смеха Змей. – Но эффект всё равно получился не такой, как мне бы хотелось. По моему расчету сегодня ты должен был явиться ко мне, а я бы встретил тебя с головой твоей любви. Передал бы тебе в подарок. Свист. Лезвие впивается в горло ползучему гаду. Капелька крови стекает по безупречной фарфоровой коже. И снова тошнота и головокружение. Чонин прокусывает губу, чтобы прийти в себя. – Только посмей тронуть Сынмина. Не только его, но хоть кого-нибудь из ребят. – Какие мы грозные. – отвечает Чонину бесстрашная усмешка. Чонин чувствует, что прокушенной губы недостаточно, он сейчас просто прорежет этого придурка. Может и стоило. Только чуть сильнее надавить, и всё закончится. И он уже собирался привести план в исполнение, когда понял, что что-то не так. А интуиция никогда его не обманывала. – Да, Чонин. Ты уже давно проиграл. – подтвердил его догадки Змей. – Посмотри вниз. Чонин опасливо опустил глаза. И увидел сложенные на коленях запястья змея. Их окутывали золотые браслеты. И нити. Золотые нити. Очень подозрительные. И змей сейчас тянул за одну из них, демонстрируя Чонину. У Чонина появилось смутное ощущение, что он знаком... С этой нитью. В голове как-то помутилось. Подумалось о Сынмине. Появилась картинка, где он бежит по полю с какой-то собакой. А потом падает в бездну. Очень странное ощущение, хотелось смотреть на Сынмина вечность. Но на деле он помотал головой в стороны, пытаясь смахнуть наваждение. – Это его жизненная нить. Она очень хрупкая, и стоит ей порваться, он умрёт. И сейчас она в моих руках. Понимаешь? Чонин ошеломленно пялился на золотые нити. Шесть. Их было шесть. По одной на каждого из его друзей. – И где же ты их достал? – проговорил Чонин, как зачарованный. Лишний раз не шевелился. Боялся. Слишком боялся. – Как оказалось, очарование змеи не уступает очарованию лиса. Возможно, оно даже более влиятельное, раз мне удалось обольстить отвечающего за судьбы бога. И выпросить их. И всё ради одной крошечной просьбы. Готов выслушать? – Готов. Только для начала отпусти. – говорит Чонин сквозь сжатые зубы. Но тонкие пальцы Змея со смехом сильнее тянут за нить: – Ты не в тех условиях, чтобы выдвигать требования, дорогуша. Нить натягивается до хруста. Сердце Чонина дрогнуло, как и руки, и он выпустил меч. Сталь зазвенела о пол. Но Змей всё же сбавил натяжение в последний момент, и нить осталась цела. Вместо неё он взял Чонина за подбородок и притянул к себе. С упоением рассматривал ужас в его глазах, вертя лицо так и этак. – Стань моей правой рукой. Будешь на побегушках. А я взамен сохраню жизни твоей любви и друзьям. Конечно, о тебя здесь будут вытирать ноги, демоны ведь тебя ненавидят. Но мне хочется этого, понимаешь? Своими глазами увидеть, как остатки твоего достоинства втопчут в грязь. Выбирай, Чонин. Оно или эти люди. У тебя есть три часа, чтобы попрощаться. И вернуться ко мне. Или не вернуться, но лишиться своих близких. Решай. Чонин дёрнулся, высвобождаясь. Поднял меч, но в наступление не пошёл. Оставил лезвие опущенным. Девять пугающих хвостов опасно колыхались, аура злости поглощала комнату, и даже синие огоньки поплыли по воздуху. Но Чонин пошёл прочь. Чонин решил, как будет правильнее. Хотя это и больно. Змей чувствует. Знает, какой Чонин сделал выбор. И смеётся ему вслед. – Когда они узнают, кто ты на самом деле, они возненавидят тебя. И Чонин ему не перечит. Потому что это правда. * Чонин вернулся домой под утро. Раны болели так, словно он умирал, хотя и не были смертельными. По душе будто проехались чем-то тяжёлым и раскрошили её в песок. Весь мокрый, он едва перебирал ногами. И только на пороге вспомнил, что нужно надеть человеческую личину. Акварель водных следов от подошв. С тихим скрипом открывается дверь в родную комнату. Сынмин дремлет на полу, облокотившись о его кровать. Видимо, смотрел на него, ненастоящего, Чонина-иллюзию до тех пор, пока не заснул. Прощальная записка уже пропала. Ведь он, Сынмин, вернулся домой. Настала очередь Чонина писать такую записку. Но он не чувствовал в себе сил взять в руку карандаш. Только боль. Боль. Боль. Боль. С каждой секундой всё сильнее. Рюкзак-дракончик опускается на пол. Хочется обнять Сынмина, притянуть к себе, найти в нём защиту, утонуть в любви и нежности. Но Чонин сидит рядом, прикрывая губы ладонями, сдерживая рыдания. Боится разбудить. Боится за него. Не за себя. Сынмин не должен знать. Никто не должен знать. Им нужно расстаться. Чонин должен идти. Но как остановить слезы?

***

Слезы по разрушенной любви, которой изначально не суждено было продлиться долго.