Дежурство

      Это была дача. Вернее, не так. Когда-то это был уютный и тёплый домик, наполненный ароматом домашней выпечки, теплом исходившей от деревенской печи и звуками радиоприёмника, из которого диктор три раза в день в программе «Последние известия» докладывал о делах их большой и процветающей страны советов.       Вэй Ин, ступив на веранду, зябко поёжился. Было холодно. Даже холоднее, чем в том коридоре. На улице снег сыпал крупными хлопьями, укрывая пожелтевшую траву, корни могучих деревьев укрылись белым пушистым одеялом, а здесь никто не затопил печи. Проводник осторожно проходил вглубь дома и ему казалось, что полы скрипели слишком громко и ненароком смертные могли услышать, почувствовать его присутствие.       Во всех комнатах темно и лишь в одной горел устойчивый огонёк электрического света от покачивающейся под потолком люстры. Вэй Ин краем глаза заглянул на кухню. Там тепло и неприятно воняло сигаретным дымом. Проводник коротко закашлялся. На фоне послышался довольный ехидный смех маленьких существ со свинячьими рыльцами. Они довольно втягивали носом аромат табачных изделий, очевидно наслаждаясь.       «Не успеешь прийти, а они уже тут как тут», — с некой горечью подумал Вэй Усянь. На двух парней, распивавших остатки «Альминской долины», — добротного вина из крымских виноградников — смотреть не хотелось. Они вызывали отвращение не меньшее, чем те существа, что прыгали по всей кухне и, Вэй Усянь знал, они были лишь началом. Вскоре за лакомыми кусочками осквернённых душ должен был явиться кое-кто значимее. Однако у проводника совсем не было желание с ним встречаться.       Она лежала в самой дальней небольшой комнатушке. Здесь было, как и во всём доме, темно и зябко. Вэй Ин щёлкнул выключателем на стене. Тусклый свет лампы осветил фигуру, что лежала на старой постели. Она умирала. Проводнику было это очевидно с неожиданной ясностью, как если бы к его ногам прокатилась снесённая с плеч голова после публичной казни. Или нет… После оглушительного выстрела в напряжённой тиши комнаты. Вэй Ин ненавидел присутствовать на расстреле, пусть это и была всего секунда. Четырнадцатилетние мальчишки смело улыбались ему, после с готовностью беря за руку. Те моменты юношеской бравады были, несомненно, лучше, чем то, что открывалось его взгляду сейчас.       — Отойди. — Грубо пихнув его в сторону, Цзян Чэн быстро прошёл вглубь комнаты.       Вэй Ин оставался стоять в дверях, прислонившись плечом к косяку, оставаясь лишь молчаливым наблюдателем. На вид ей было не больше шестнадцати. Он тогда лишь мельком взглянул на возраст, не запоминая. Одета красиво, по моде. В тоненькую красную блузочку, что ныне была закатана почти до ключиц, открывая небольшие, но аккуратные груди. Впалый животик всё ещё еле заметно вздымался при дыхании. Она их будто не замечала. Голова отвёрнута к стене от входа в комнату и даже не шевельнулась от звука шагов. На полу у кровати валялось скомканное бельё. Вэй Усянь старался не поднимать взгляда и чуть прикрыл глаза рукой, склонив голову вниз. Ему было неловко смотреть на девочек в таком виде. Когда ноги широко раскинуты, а юбка задрана так, что все интимные места становились открытыми чужому любопытному взору. Он лишь краем глаза заметил, что на простыне под ней расползлось большое алое пятно.       — Так, солнышко, ты слышишь меня? — Вэй Ин не видел, не хотел видеть, но слышал, как внезапно голос доктора потеплел и стал непривычно мягким. — Давай, подыши немного этим. Терять сознание сейчас не надо. — Проводник поднял взгляд, услышав её тихий стон, но тут же совсем отвернулся, повернувшись к ним спиной. От запаха нашатырного спирта, что достигал даже его рецепторов, она слабо зашевелилась.       Вэй Ин никогда не курил, но на таких вызовах хотелось иметь предлог, чтобы выйти. Он тяжело выдохнул, поднимая глаза к потолку. Потом её ещё через коридор нести, хотя сколько раз он уже делал запрос на отсрочку для таких девочек от последнего пути. Начальство было неумолимо, оставаясь глухо к его заявлениям.       — Там… — её голос был совсем слабым. Цзян Чэн спрашивал, где болит сильнее всего. Вэй Ин крепко зажмурился, не желая представлять, но всё же без лишних пояснений понимая, где именно «там». — И живот… Как будто красные дни… — на этих словах её голос стал ещё тише, словно она даже в этой ситуации продолжала стыдится естественного факта менструации. — Перед глазами… Плывёт всё…       — Скоро?! — голос Вэй Ина звучал с заметным нетерпением и раздражением. Девочка тихо стонала, пока он, очевидно, смотрел её живот. Сердце проводника в этот момент словно раздирало в клочья. Те несчастные стоны в его сознании смешивались со стонами удовольствия, которые должны были быть в этой ситуации. — Цзян, даже мне понятно, что забираем без разговоров. Что ты там хочешь нащупать?! — Он стукнул кулаком о косяк и резко выдохнул. — У неё есть ещё время? — он спросил немного тише.       — Нет, — сразу последовал короткий жёсткий ответ. — Внутреннее кровотечение, разрыв влагалища. Потеря большого количества крови. — Доктор замолчал.       — Это всё?       — Насилие посторонним предметом в том числе, — нехотя ответил Цзян Чэн. Вэй Ин слышал, как покатилась в сторону, звякнув, ещё одна стеклянная бутылка. — На месте осмотрю с помощью инструмента. В истории будет больше информации. Здесь холодно. Возможно, позже будем иметь проблемы с почками.       — Прикрой её чем-нибудь и забираем, — нервно произнёс Вэй Ин, то и дело поворачиваясь, но сразу отводя взгляд. Вэй Усянь всегда считал, что на таких вызовах мужчинам не место. Но Вэнь Цинь, которую в качестве медика посылали на такие вызовы чаще всего, только пару дней назад ушла в отпуск. У проводника лицо горело лишь при одном взгляде на этих бедняжек, и в голове его не укладывалось как можно было ещё работать с ними. Но Цзя Чэн работал. Этот человек порой был для Вэй Ина непостижимым.       — Сейчас мы аккуратненько заберём тебя отсюда, хорошо? — голос доктора снова стал на пару тоном тише и ласковее, зашелестела ткань старого гладкого бабушкиного покрывала. Девочка что-то неясно промычала и заметно кивнула головой. Вэй Усянь понимал. Ей хотелось оказаться как можно дальше отсюда.       Вэй Усянь наконец подошёл к ней, укутанной в покрывало, словно куколка, и осторожно, но уверенно взял на руки, будто невесту. Люди верили, что молодая жена во время свадьбы умирала для своего рода и воскрешалась в семье мужа. Наверное, именно поэтому Вэй Ину так часто приходилось носить души на руках, позволяя им возродиться уже в другом мире. Её головка безвольно опустилась на его плечо. Проводник несколько секунд взглядывал в её лицо. Такая красавица, хоть и измазанная помадой и потёкшей от слёз тушью. Природную красоту было ничем не испортить.       — Закрой глаза, ладно? Не подсматривай, — прошептал Вэй Усянь, еле заметно с усилием улыбнувшись. Но эти слова сейчас не имели смысла. От пережитого её душа совсем ослабла и еле держалась в сознании. Её веки опустились, она последний раз здесь тяжело вздохнула, словно принимая неизбежное. Шум и гул заполонили её сознание, но она даже не повела головой в сторону звука. Вэй Ин чуть сильнее прижал её к себе. Это длилось не больше пары минут, а после тишина, что заполнила собой всё. Проводник оглянулся. Знакомый коридор. Удаляющийся вперёд Цзян Чэн по короткому пути для сотрудников. Вэй Ин медленно выдохнул. Тяжёлая атмосфера этого места, казалось, теперь давила даже на него самого.       Он медленно посадил её на пол и присел рядом, впрочем, осознавая, что на этом пути ей хуже не станет. Почувствовав холодный бетон кожей сквозь тонкое покрывало, девочка заморгала и попыталась на нём сфокусировать взгляд, но было видно с каким трудом ей это давалось.       — Как тебя зовут, девочка? — он решил начать со знакомства, чтобы не переходить к жуткостям этого места прям с порога. Старался ей по-доброму улыбнуться, но получалось плохо. Из головы не шёл её образ там, на старой скрипучей кровати.       — А… Аня, — голосок у неё всё такой же слабенький. Но обычно после перемещения симптомы уходили немного на задний план и самочувствие улучшалось, позволяя душе пройти этот путь.       — Анечка, значит. Милое имя такое. Я нечасто слышу такое, — он неловко погладил её по плечу, боясь сказать лишнего. От прикосновения она заметно дёрнулась. — Я Вэй Усянь. Будем знакомы. — Она слабо кивнула, внимательно вглядываясь в его лицо. Вэй Ин уже давно привык, что их принимали за любые другие национальности.       — Вы… — её голос заметно дрожал. Глаза чуть прищурены и слезятся. Сквозь пелену боли, страха и слабости она старалась рассмотреть его лицо. Молодое и симпатичное, без примечательных черт, за которых цеплялся бы взгляд. Она, подобно слепому, протянула руку, аккуратно касаясь пальцами уголка глаза. Вэй Ин не возражал. Только прикрыл его, опасаясь за возможные травмы. Вэй Усянь не был психиатром и всегда терялся при работе с такими душами. Но всегда он был готов дать им столько времени, сколько могло потребоваться. Ему самому порой казалось, что время в этих гнетущих своей тишиной коридорах шло иначе.       — Китаец, — он улыбнулся одними уголками губ.       — Убийца, — тихо отозвалась девушка, тут же отдёрнув руку.       — Ничуть. — С историей у Ани явно были проблемы.       — Тогда… — она попыталась приподняться, но почти сразу осела. Вэй Ин понимал: ей как можно скорее нужны были помощь, тёплая постель и обед, на который она, скорее всего, уже не попадала. Тогда полдник. Творожная запеканка была не самым противным блюдом.       — Аня, давай об этом поговорим позже, — в его голосе появились нотки нетерпения. Он легко, даже слишком легко для своего небольшой роста, поднял её на руки, позволяя вновь положить голову на собственное плечо. Он не обратил внимания на слова о её брате, на еле ощутимый удар в грудь. Она имела права ненавидеть японцев. Вэй Ин и сам разделял её чувства. Все настоящие убийцы томились в аду. И проводник не мог сказать с уверенностью, что слово «томились» не было употреблено в значении «под крышкой кастрюли». Он не так часто спускался вниз. И всегда проход на нижние этажи был той ещё морокой с пропускным.       — Сейчас нам надо пройти по этому коридору, — говорил Вэй Усянь, быстро шагая вперёд. На фоне слышались взволнованные женские и мужские голоса. Они что-то кричали, плакали и будто бы причитали, театрально или по-настоящему их хозяева хватались за сердце.       — Подождите… — Девочка напряглась, прислушиваясь. «Найдите её», «где моя дочь?!», «мы сделаем всё возможное, но ещё не прошло трёх дней. Возможно…», «Анечка… доченька…», — все эти слова смешивались в единый комок шума, накладываясь друг на друга. — Мама? Папа? Где они? Отнесите меня к ним! — В её голосе звуки требовательные нотки, но всё что она могла — лишь схватить проводника за ворот пиджака. Её длинные худенькие пальчики с силой сжали синюю ткань, но не более. — Убийца… — прошептала она чуть слышно. Вэй Ин только вздохнул и закатил глаза. Рубашку переодеть он всё-таки забыл. Хотел после обеда же.       — Это томатный сок.       Он не считал нужным хоть как-то комментировать голоса, эхом отдающиеся от стен, хотя Аня с тревогой вертела головой и порой просила вернуть её к родителям. Но чем дальше они шли, тем тише становили голоса близких и громче те самые стоны и завывания несчастных, которые так пугали детей. Девушка на его руках не спрашивала, откуда шёл сей жуткий звук, но заметно прижалась к проводнику, словно ища защиты. Её мнение о японцах вряд ли изменились в одно мгновение, но на фоне этих жутковатых воплей даже Вэй Ин выглядел неплохим защитником. Знала бы она ещё, как мечом он управлялся. В былые времена.

***

»…Yesterday,

all my troubles seemed so far away

Now it looks as though they're here to stay

Oh, I believe in yesterday…»

      Мягкая мелодия акустической гитары разносилась по длинному коридору, пробивалась сквозь вопли страждущих, несчастных, осуждённых на вечные муки за собственные грехи. Анна, в страхе прижавшаяся к проводнику, крепко зажмурившись, прислушалась. Мягкий мужской голос и уж слишком знакомый музыкальный мотив любимой, но такой осуждаемой в их стране рок-баллады.       Проводник, ранее шедший быстрыми широкими шагами по пустому холодному коридору, здесь замедлился. И Аня не понимала зачем. То ли специально желая напугать её ужасами этого «переулка», то ли давая как следует прислушаться к некогда любимой песни в исполнении Пола Маккартни, одного из знаменитой Ливерпульской четвёрки. Они подходили всё ближе, ближе и в какой-то момент для Анны перестали существовать любые вопли и завывания. Она слышала лишь мягкий голос вокалиста, что доносился из одной из тех жутких клеток с покрытыми противной рыжей ржавчиной решётками, что осыпалась при малейшем прикосновении.       — Простите… Можно? — негромко спросила девушка, зачарованная песней, отстраняясь, она попыталась спуститься с рук проводника. Вэй Ин ничего не произнёс, а лишь аккуратно опустил её на пол. Босые ступни обожгло холодом, но она только слегка поморщилась.       Анна, заметно прихрамывая, вначале опираясь на плечо проводника, а затем ухватившись за железный прут, неуверенной поступью вошла в клетку. Её ножки приятно соприкоснулись с мягким тёплым ковром, на котором не было ни соринки. Комната открывшаяся её взгляду напоминала скорее гримёрку известных западных артистов. То самое место, которое всегда представляла себе Анна и во снах не раз бывала там, но каждый раз, просыпаясь, осознавала жестокость бытия. У простой десятиклассницы из обычной рабочей семьи не было и шанса преодолеть железный занавес. А ведь мир Запада так манил. В углу она заметила мягкий диванчик, а рядом с ним небольшой журнальный столик, на котором были раскиданы журналы и постеры. Диванчик даже на первый взгляд был мягок, так и манил к себе. На нём разбросаны подушки. Такие маленькие, которыми весело было бы драться да дурачиться, чтобы снять напряжение перед важным выступлением. Анна подошла ближе, желая всё как следует рассматривать. Её взгляд сначала зацепился за витиеватые узоры на подушках, которые не смогла бы вручную вышить ни одна бабушка. А зачем, ожидая увидеть на обложках журналов привычных советских актёров, такого знаменитого, красивого, Михаила Боярского, на концерт которого мечтала попасть добрая половина девочек класса, Анна взяла один из плакатов и обомлела. С глянцевой гладкой бумаги на неё смотрела… она сама. Она ахнула, прикрывая рот рукой.       Её собственный образ… Анна не могла себе такого пожелать даже в самых смелых мечтах. Она, это определённо была Анна, на одном плакате была в белой футболке и тех самых длинных расклешённых джинсах, а волосы распущенные, остриженые под каре, словно развивались на ветру. Она была изображена в движении, на скейтборде. Той самой доске на колёсиках, на которую родители не желали тратить денег, считая это глупой прихотью. На других плакатах она стояла рядом со знаменитыми музыкантами Америки и Европы, посылая воздушный поцелуй преданным, любимым фанатам. На многих изображениях у неё были неприлично короткие, значительно выше колен, платья и юбки. Такие, за которые бы её немедленно отчислили бы из пионеров и никогда-никогда не приняла бы в комсомолки. Но сейчас она глядела на себя, не в силах отвести глаз. Исполнители её любимых групп «Kiss», «Queen» и даже «The Beatles» на этих плакатах стояли рядом и дружески то держали руку на плече, то позволяли сесть себе на шею, держа, словно маленькую девочку, то крепко обнимая сзади, словно старую подругу, коллегу. Анна всегда мечтала петь. Она старалась больше всех на уроках хора, никогда не пропускала занятия по вокалу, но родители не видели дочь в какой-нибудь опере, а она сама мечтала не о сцене Большого театра.       Налюбовавшись плакатами вдоволь, Анне захотелось лучше рассмотреть комнату. Раз та была похожа на гримёрную, то где-то должна была находиться дверь, ведущая на сцену. Она обернулась и замерла. У противоположной стены стояло то самое зеркало, со столиком, на котором лежали самые разные уходовые принадлежности и косметика. В школе всегда запрещали краситься, а одноклассницу однажды математичка прямо с урока увела умываться. Василису, лучшую Анину подругу. Девушка медленно подходила к зеркалу. И чем ближе она была, тем больше в глаза бросались драгоценные камни, инкрустированные в раму. Алмазы, сапфиры, нефриты и алые рубины… Несмело девушка коснулась одно из камушком, чувствуя подушечками пальцев лёгкую прохладу и неимоверную гладкость. На ободке она заметила подсветку, что красиво переливалась цветами радуги. Она опустила взгляд, выбирая помаду и тушь, которые бы позволили ей подправить испорченный макияж. А косметика — сплошь вся импортная, да качественная. И Анна терялась, не зная какую помаду выбрать. Но взяв розовый блеск для губ и уже открыв его, подняла наконец взгляд на себя в зеркало…       — Ой…       Блеск и кисточка выпали из ослабевших пальцев. Анна не могла поверить своим глазам. Никогда она ещё не была так хороша, как сейчас, никогда не была настолько довольна собой. На неё смотрела не растрёпанная, измазанная в помаде и потёкшей материнской туши девчонка, а девушка неписанной красоты. Исчез тот старый проеденный молью плед, который она подоткнула, чтобы не падал.       Ярко-рыжие волосы отдавали лёгкой позолотой; зелёные глаза были похожи на иголки тёмной пихты после моросящего дождя; на шее красовалось жемчужное ожерелье; в ушах блестели серёжки-кольца; на безымянном пальце левой руки находилось небольшое колечко с аметистом; белая блузочка приятно облегала тело, показывая, насколько стройная девушка; а чёрная шёлковая юбка-солнце развевалась даже от лёгких движений.       Восторженная, вдохновлённая подобным образом, Аня начала весело хохотать и улыбаться. Она крутилась вокруг зеркала, стремясь разглядеть себя как можно лучше. И слышался ей шёпот рядом «Красавица, красавица», «Не сыскать и на всём белом свете такой, как ты», «Восхитительна. Разве может даже сама Афродита с тобой сравниться?»       — А вот и не может! — смеясь, отвечала Анна неизвестному шёпоту. Музыка продолжала играть и на своём ломанном английском девушка подпевала Полу Маккартни.

«Why she had to go,

I don't know, she wouldn't say.

I said something wrong,

now I long for yesterday.»

      Она, наполняясь силами, кружилась у зеркала, и схватила букет роз, лежавший на столике. В нём была небольшая бумажечка, записка, но на английском, написанная от руки, так что Анна лишь с трудом разобрала собственное имя.        — Thank you, незнакомец, — усмехнувшись, произнесла девушка. Она собиралась положить записку обратно в цветы, как тут сквозь большие алые бутоны показала свою маленькую белую головку змейка.       — Чёрт… Что ты… Как ты…       Змея тихо зашипела, высовывая свой раздвоенный язык, но Ане это показалось больше милым, нежели страшным. Она глядела на змейку, всматривалась в её ярко-фиолетовые глаза, не решаясь протянула руку, позволяя гадине коснуться себя. Тело змеи было приятно холодным и гладким.       — Что же это у тебя с клычком… — задумчиво проговорила девушка, чуть склонив голову.       Один клык был короче другого, словно его отпилили. Змея что-то жалобно прошипела, но Анна ничего не поняла и просто позволила змейке проползти по руке, забраться на плечи. В её голове всплыла выставка, на которую они летом ходили с Василисой. Тогда она видела точно такую же белую змею, только была она как будто больше и клык был такой же подрезанный. Только правый ли? Анна не помнила. Ей казалось сейчас, что подрезан был левый.       — Как странно… — проговорила девушка. Она увлеклась змейкой. Та ползала по плечам, обвивалась вокруг шеи, но не душила, подобно страшному огромному питону. Она шептала… Шипела… И Анна смеялась, со всем соглашаясь.       — Права ты змейка, ещё как права! Нет никого на свете лучше меня! Даже Василиса в подмётки не годится! А уж про остальных и говорить не стоит! — Анна схватила расчёску, желая чуть подправить причёску. Она взглянула на себя в зеркало.       — А-а-а-а-а! — вскрик ужаса вырвался совершенно неосознанно. Анна на несколько шагов отпрянула от зеркала. Она не могла поверить в то, что видела собственными глазами.       Тусклые, безжизненные волосы отдавали сединой; зрачки расширились настолько сильно, что почти перекрыли радужку; ожерелье впилось в кожу, вызывая у неё лёгкое удушье; уши покраснели и загноились от бижутерии; кольцо заржавело и утратило яркость камушка; рубашка окрасилась неестественно алой кровью, вызывая ужас и навевая страх. А юбка-то, юбка! Та выглядела потрёпанной и порванной.       Своим вскриком девушка словно разозлила змею, напугала, и та с силой впилась клыками Анне в плечо. Она почти сразу отпустила, но на коже остались характерные красные точки. Из них побежала кровь, начался нестерпимый зуд. Инстинктивно Аня попыталась почесать, но тут не только плечо, но и руку пронзила ужасная боль. Девушка вскрикнула вновь уже от боли и зло стряхнула змейку на пол. Та упала, ударилась и недовольно зашипела. Желая немного прийти в себя, юная девушка отправилась к диванчику. Её взгляд невольно упал на плакаты.       Зачем? Зачем же она взглянула на них?       Все плакаты были забрызганы то ли красной краской, то ли кровью, изрезаны. На свободных местах были надписи, на русском, оскорбительного характера. А её глаза на всех фото со знаменитостями были закрашены черным. Куда-то подевалась прежняя фанатская любовь. Глядя на все плакаты, Анна буквально чувствовала ненависть к ней народа.       Тяжело дыша, ища куда бы деть взгляд, она обернулась. Но Аня снова посмотрела в зеркало. Там её отражение стало ещё более уродливо. Молодая и красивая девушка превратилась в толстую и низкую из-за горба старушку; вместо тех же окровавленных да помятых вещей на ней были драные и грязные лохмотья; кожа стала синеватой, как у мертвеца; руки и лицо покрылись морщинами, шрамами, глубокими и кровоточащими царапинами; зубы сгнили и покинули рот; глаза потускнели и местами обесцветились; зрачок же выходил за рамки радужки, тревожно плавая по глазному яблоку; пальцы и нос стали кривыми, как старые палки в лесу; ногти отросли и загнили; волосы загрязнились и повыпадали, оставив голову почти лысой; половина уха и указательного пальца на левой стороне куда-то испарились, оставив за собою лишь кровавые подтёки; напала хромота и дрожь; недавний укус хищника превратился в шрам, от которого во все стороны отходила сыпь и покраснения.       — Ну что, Анечка? Довольна ли ты собой? — змея подползала всё ближе, шипя и извиваясь. — Нравишься ли ты себе, девочка? Хороша ли?       Анна, не зная, что ответить, просто расплакалась. Она, обессиленная, опустилась на пол. Мягкий и тёплый ковёр исчез, и кожа её коснулась холодного земляного пола, на котором была рассыпана колючая солома. Она плакала, закрывая лицо руками, мотала головой из стороны в сторону, давая таким образом ответ змее.       — А чего же так, Анечка? Разве не горда ты собой? Разве Василиса может с тобой рядом стоять? Уверенность, гордость, Аня. Куда же это всё подевалось? Гордыня будет с тобой навсегда! — Змея сделала выпад вперёд, собираясь укусить девушку.       — А-а-а! Простите! Я больше так не буду! Простите меня! — закричала Анна и тут сковывающий её ужас исчез. Из последних сил она рванула сначала в сторону, а затем прочь из клетки. Она вылетела оттуда, словно ошпаренная кипятком, бросаясь в объятья проводника, чувствуя, как бешено колотилось сердце в груди. Она, рыдая, уткнулась Вэй Ину в грудь, сжимая пиджак, пачкая рубашку горячими кровавыми слезами.       — Тише, тише, девочка, всё позади. Ну, успокаивайся, — негромко произносил Вэй Усянь, нежно поглаживая девушку по растрёпанным медного цвета волосам. Он неспешно отстранил её от себя, в тоже время позволяя опереться на собственное плечо, и медленно повёл дальше, к выходу из этого жуткого переулка. Кап-кап-кап. Окрашенные красным слёзы стекали по её щекам, с гулким стуком падая на грязный холодный пол. Она судорожно всхлипывала, пытаясь найти в себе силы успокоиться, но образ гадкой старухи, которую она увидела в зеркале, всё ещё стоял у неё перед глазами.       — Осторожней, тут ступеньки, — тихо предупредил Вэй Ин, кладя её руку на перила.       Слабыми пальцами девушка крепко вцепилась в них, медленно поднимаясь наверх, оставляя позади жуткий коридор. И чем выше они поднимались, тем окружающая обстановка казалась всё более привычной, спокойной. Выкрашенные в коричневый цвет перила и ведь Вэй Усянь помнил, как ещё пару месяцев назад здесь ужасно пахло краской, а бывшие выпускники школы, те, кто не желал учиться, старательно покрывали все необходимые поверхности краской.       Стены незаметно приобрели светло-зелёный оттенок, а затем, скрипнув, внутрь их пропустила белая массивная деревянная дверь без таблички. Она расположилась справа, в тупике. А слева некрасивые офисные двери, за которыми раздавался шум печатных машинок, громкие голоса работников и треск кофе-машины. Там работали диспетчеры и проводники. Лишь Вэй Усянь во время смены предпочитал холод офиса и деловому общению с коллегами, нахождение в стационаре, где и столовая рядом, а не на втором этаже, прямо по коридору и налево, и лица знакомые, с которыми ему в прошлом, ещё при жизни, довелось многое пройти.       Коридоры стационара, в отличие от «последнего пути», были довольно уютными. Вдалеке, у сестринского поста, Наталья Викторовна, женщина лет тридцати пяти с добродушным круглым лицом и любовью к выпечке, на что явно намекали её формы, что-то выговаривала двум сорванцам. Наверняка снова нарушали порядок и носились по коридорам.       — И что мне с вами делать? Неделя до выписки осталась и не можете подождать, энергия бьёт через край. Нет бы книжку взять, или энциклопедию какую. К тестированию подготовиться. Вас же, глупеньких, на класс младше переведут, если не напишите на хороший балл. Нужно оно вам, снова в столбик учиться считать? Вась, ну вот что ты на меня так смотришь? Вот взрослый лоб уже, десять лет, а к маленьким в класс посадят. Все ж смеяться будут. Оно тебе надо, вот скажи?       Но даже ругаться страшно у неё не получалось. Мальчишки неловко водили носком по полу, стыдливо опустив взгляд в пол, но украдкой улыбались и обещали, что будут вести себя хорошо. Порой они поднимали на неё взгляд и в этом честном-честном взгляде Наталья Викторовна видела лишь желание сбежать скорее в комнату досуга. Ей хотелось ещё что-то сказать, она думала над тем, какое задание стоило дать мальчишкам, чтобы занять их минимум на несколько дней, но задумчиво перевела взгляд в сторону и увидела, как медленно к ней шли проводник с новенькой.       — Так, некогда мне с вами тут, работа уже на подходе. И чтоб не мешались мне тут, бегите в библиотеку и возьмите по книге минимум на пятьдесят страниц. Вечером перескажете то, что успели прочесть. — Голос её в этот момент был не столько строгим, сколько выражал нетерпение. Тот самый высокий мальчик, что выглядел на десять лет, пытался возражать, аргументируя, что до конца «каникул» осталась лишь неделя, но его друг, мальчишка помладше с кучерявыми рыжими волосами и лицом, усеянными веснушками, дёрнул друга за рукав, кивнув в сторону «входа» в стационар.       — Да, хорошо, Наталья Викторовна. Мы всё прочтём, — спешно, нарочито громко произнёс рыженький мальчишка и потянул друга в другую сторону коридора. Господин Вэй был всё ближе и, хотя, подстраиваясь под шаг новенькой, шёл довольно медленно, но нарываться на проблемы с проводником совсем не хотелось. Среди детей ходили слухи, что за хорошее поведение в день выписки можно было передать послание родителям через проводника. Потому нарваться из-за такого пустяка, споря с медсестрой, было бы сейчас очень глупо. Эти двое мальчишек в коричневых тёмных пижамах, сшитых на овчинке, потому что в зданиях было довольно прохладно, а система отопления не ремонтировалась ещё с сентября сорок пятого года, быстро побежали дальше по коридору, игнорируя возглас медсестры «ходите нормально! Собьёте же кого-нибудь!» проигнорировали, уже через несколько секунду скрываясь за поворотом. Наталья Викторовна лишь тяжело вздохнула, махнув в их сторону рукой. Сюда приходили всякие дети. Послушные, добрые, милые ягнята, а бывали балованные, непоседливые, как эти. Случались и злостные нарушители, хулиганы и к таким применялись весьма суровые методы. Наталья Викторовна предпочитала не вдаваться в подробности, но несколько дней в камере тюрьмы в Аду быстро выправляли таким ребятам, чаще всего подросткам, мозги.       — Опять шкодничают, Наталья Викторовна? — подходя к ней, с лёгким снисхождением осведомился Вэй Усянь. Он медленно опустил Анну на кушетку, что стояла у стола. Девушка выглядела крайней неважно. Бледное лицо, подрагивающее худенькое тельце, растрепавшиеся волосы и полуприкрытые покрасневшие от слёз глаза. Ещё вечером, собираясь на эту злосчастную дачу, она наверняка была красивой, словно фарфоровая куколка, но сейчас её вид вызывал лишь жалость и сочувствие. Всё ещё пребывая в шоке от пережитого, она растерянным взглядом смотрела на всё вокруг.       — Где?.. Где я? Где мы?.. — тихо спросила девушка, переводя взгляд с проводника на медсестру и обратно. За их спинами виднелся большой плакат с изображёнными счастливыми детьми, которые под руководством учительницы высаживали деревья и поливали цветы, а сверху красовалась выведенная готическим шрифтом надпись «𝔄𝔯𝔟𝔢𝔦𝔱 𝔪𝔞𝔠𝔥𝔱 𝔣𝔯𝔢𝔦». Увидев эту надпись глаза девочки, расширились от ужаса, пожалуй, не меньшего, который ей пришлось испытать в той клетке. Неужели она попала в то место, куда они ходили с бабушкой, когда несколько лет назад она приезжала к ней в Польшу? Нет, нет, нет. Это было какой-то ошибкой. Это не могло быть правдой. Война давно закончилась и её дед погиб в русско-японской, пройдя при том всю войну с немцами.       — Освенцим? — дрожащим голосом произнесла Анна, медленно поднимаясь с кушетки, но тут же без сил падая обратно. Наталья Викторовна уже отжимала небольшую белую тряпочку в чашке с водой, которая всегда лежала на посту на всякий случай. Здесь уже никто не умирал, не дышал, так что использование нашатырного спирта было бессмысленно, но сознание теряли частенько. Девушка часто дышала, паника накатывала волной.       — А я говорила, что нужно было написать петицию, о том, чтобы выделили другое здание! — с явными нотками возмущения в голосе произнесла медсестра, аккуратно касаясь тряпочкой лица девушки. — Тихо, моя голубушка, тихо. Здесь тебе никто не причинит вреда. Ты теперь в безопасности.       — Но всё же в Аушвице, — тихо пробормотал Вэй Ин, принимаясь за заполнение карты вызова. За такие слова Наталья Викторовна на него грозно шикнула. Не часто, но попадались ребята, увлекающиеся историей. Для них потрясением становилась не только собственная смерть, но и место, где они будут находиться. К таким, бывало, приглашали психолога со школы. — Лань Чжань вернулся?       — Пока нет, — почти ласково касаясь тоненькой девичьей шеи тряпкой, стараясь не задеть воспалённое место укуса на плече, ответила медсестра. — Так, голубушка, сейчас мы с тобой пойдём в душ, приведём тебя в порядок, а потом доктор тебя посмотрит. — Она старалась говорить мягко и нежно, прекрасно понимая, как её слова звучали на фоне этих стен. Сколько раз нацисты прибывшим жертвам обещали душ и радушный приём, а после отправляли в газовые камеры? Наталья Викторовна, работавшая медсестрой ещё со времён гражданской войны 1917 года, была крайне против перевода сюда. Но кто их спрашивал? Какие-то дураки из начальства оценили лишь архитектуру концентрационного лагеря, но совершенно не учли исторического контекста. Впрочем, начальство, как всегда, было слишком далеко от повседневности и проблем подчинённых.       — Душ? Нет! Нет, нет, нет, нет! Я не пойду! — Анна быстро замотала головой и в ужасе попятилась назад, прижимаясь спиной к стене. Её загнали в ловушку. Сначала та клетка, змея, а теперь просто решили убить. Слёзы вновь навернулись на её глаза. — Пожалуйста, не надо! Я ничего не сделала! — Наталья Викторовна тяжело вздохнула.       — Может, успокоительного ей? — не поднимая взгляда от документов, предложил Вэй Ин. Он быстро заполнял поля в карте, описывая всё, что наблюдал в клетке. Случай лишь на первый взгляд казался лёгким. Забрали без лишних разговоров, но вот из клетки выскочила она в последний момент. Действительно ли это было раскаяние? Порой механизм клеток начинал барахлить, а в Аду бюрократия была поистине адская, так что проходили недели, прежде чем клетку начинали проверять на исправность. — Что ж с тобой делать?.. — Вэй Усянь в задумчивости закусил край шариковой ручки. — доктор Цзян в ординаторской? — …зайчик, мы правда только сходим примем душ, потом я дам тебе чистую мягкую пижамку. Какого цвета ты хочешь? Серенькую, коричневую? Она мягкая-мягкая, как шубка у овечки. Будет тебе в ней хорошо, уютно, — продолжала успокаивать Аню медсестра, мягко приобнимая за плечи, поглаживая по худенькой ручке. Она на мгновение отвлеклась и взглянула на Вэй Ина. Все проводники казались ей немного бездушными. Сначала проведут по коридорам этим жутким, напугают, а им, медсёстрам, потом сиди, успокаивай. — Вернулся, вернулся. Лица на нём не было. Залетел как бешеный, вытащил с психом из ящика таблетки свои… Да разве ж поможет? Кто ж только такой умный вам этот вызов дал? Он потом пару часов в себя прийти не может.       — Марта, — угрюмо буркнул Вэй Ин, вздыхая и поднимая взгляд к потолку. С одной стороны, карты вызова ему нужно было сдать только к восьми утра следующего дня. С другой, если он отложит её случай на вечер ничего кардинально не изменится. Консультацию в Аду запрашивать не хотелось. Там всегда ужасно пахло серой, и вода до невозможности воняла тухлыми яйца, была странно сладковатой на вкус. Как такую можно было вообще пить?       — Это та, которая пару месяцев назад оператором стала? Тьфу ты, ничего она не понимает. А Цзян Яньли где же? Она всегда так заботилась о докторе Цзяне, как только узнала, что он работает здесь. Эх, всегда переживала о нём, девочка, но никогда не показывалась на глаза.       — Перерождение, — только и ответил Вэй Ин, на что медсестра протянула лишь многозначительное «а-а-а-а, вот как» и «ну, пусть у неё всё сложится».       Пока они говорили, Анна немного успокоилась. Дыхание её стало ровнее, взгляд в панике перестал метаться в поисках путей для побега, а совершенно обычная беседа сотрудников, похожая на те, которую она сотни раз слышала, приходя к маме на работу, убедила её в безопасности этого места больше, чем все возможные успокаивающие слова. Заметив, что Анне стало лучше и она поняла, что расстреливать на месте её не собирались, Наталья Викторовна взяла её под локоть и повела в душ.       Душевая комната была маленькой. Туда умещались лишь два человека. Несомненно, на втором этаже ещё имелась большая душевая, где скопом мылись по очереди мальчики и девочки, юноши и девушки, но эта комнатка предназначалась для новеньких. Здесь был и предбанник со шкафом, где лежали пусть казённые, много раз застиранные, но чистые, пахнущие свежестью пижамы. Стояло в предбаннике и зеркало, и столик в ящике которых лежали гребни и резинки, которые индивидуально выдавались новеньким. На столике лежал фен, чтобы просушить быстро волосы и не подхватить простуду. Палаты в холодные времена года хорошо отапливались, но в местах общего пользования, а также коридорах часто, бывало, прохладно и зябко.       — Спасибо. Я… я дальше сама, — тихо сказала Аня и её аккуратненькая фигурка уже без одежды, прикрытая лишь большим махровым полотенцем, скрылась за дверями душевой. Послышался шум воды. Наталья Викторовна кинула уже ненужную старую одежду в большой контейнер для утилизации.       Аня стояла под душем, подставляя тело горячим струям воды. Внизу живота всё ещё неприятно тянуло, болело, но это ощущение словно отступило на второй план, став неприятным фоном, подобно боли при месячных. Выданную мочалку она щедро натёрла куском нового мыла. Жёсткие щетинки приятно проходились по коже, массируя, слегка покалывая. Она порой тёрла слишком сильно, до красноты, будто стараясь стереть всю грязь. Но разве это было возможно? Место укуса она с осторожность вымыла рукой, но от мыла всё равно неприятно щипали две небольшие ранки. В голове вертелись разные вопросы, на которые никто не спешил давать ответов. Что же это было за место? Если действительно Освенцим, то есть Аушвиц, то почему же она до сих пор жива? Или немцы, о которых рассказывала бабушка, придут позже? Много вопросов, а она слишком устала, чтобы искать на них ответы. Она вымыла себя везде и от прикосновений «там» было больно. На пальцах осталась кровь. Что ей делать? Нужно ли было об этом рассказать этой доброй женщине? Аня плохо понимала кто она, но по белому халату могла предположить, что медсестра. Когда девушка посчитала, что уже достаточно чистая, вымыв в том числе голову, и втюрившись полотенцем, а после в него и укутавшись, она вышла из душа. Серая длинная сорочка, мягкая, словно овечка, действительно оказалась тёплой и уютной.       — Давай сделаем из тебя красавицу, — с улыбкой предложила медсестра, приглашая Анну сесть на стульчик у зеркала. Только по непонятной причине зеркало было завешено белой тканью. Медсестра это никак не прокомментировала, просто начав осторожно расчёсывать длинные медного цвета волосы. Она говорила. Говорила много. Рассказывала о том сколько новых подруг Аня сможет здесь найти, что персонаж тоже обо всех заботится, а как вкусно кормили повара в столовой! Вот только вчера на ужин давали рис с курицей. Так только ложки стучали. По этим рассказам Ане начало казаться, что она попала в какой-то санаторий. Мама ей множество раз предлагала поехать туда для оздоровления, но Аня выбирала лагерь.       — А мои родители? Когда они за мной приедут? — обернувшись к медсестре, пока та включала фен, с волнением спросила девушка.       — Тебе будет лучше об этом всём поговорить с доктором после осмотра и назначения лечения. — Наталья Викторовна старалась говорить спокойно и доброжелательно, стараясь не выдавать своей грусти. Но с новичками было работать сложно, потому что какое-то время они находились в неведении. Прям в лоб о случившимся им старались не говорить. Постепенно из разговоров они сами приходили к этому выводу. «Твоя жизнь подошла к концу», — такие слова были слишком жестоки для неокрепшей детской психики.       — Смотри, вот мы и закончили, — с улыбкой произнесла Наталья Викторовна, сдёрнув ткань с зеркала. Но не успела Анна как следовало себя рассмотреть, полюбоваться, как медсестра начала её торопить и несколько грубо толкать к выходу, приговаривая, что они совсем задержались тут и нужно было поторопиться в смотровую. — Доктор Цзян, наверное, уже заждался.