Дежурство

      Саша, только переступив порог палаты, встал, будто вкопанный, чувствуя себя не в своей тарелке под слишком внимательным взглядом ребят, особенно того, что постарше. Сашка никогда не любил знакомиться и на площадке вечно сторонился других ребят. Возможно, заслугой тому было воспитание многоуважаемой бабушки, что в четыре-пять лет, когда мама лишь «на несколько месяцев» оставила сына с ней, чтобы разобраться в себе и устроить личную жизнь, предпочла сначала забрать внука из детского сада, чтобы не нёс домой заразу, а после гуляла с ним вдоль улиц. Детские площадки она старалась обходить стороной, то ли боясь за здоровье внука, то ли не желая общаться с молодыми мамочками, отвечая на неуместные и часом неудобные вопросы по поводу отсутствия мамы Сашки. Так и повелось с того времени, что Саша не умел завязывать дружбу с незнакомыми ребятами, но сейчас выбора ему не оставляли.       Мальчик с опаской вглядывался в лица ребят, стремясь увидеть в них невидимую угрозу. Но ничего не было в них необычного. Вот девочка с высоким хвостом и красном платьице в белый мелкий горошек робко ему чуть улыбнулась, отложив зелёный карандаш. Старший мальчик заметно выпрямился и, деловито кивнув, произнёс «здравствуйте», с явным уважением смотря на Вэй Ина. Саше на секунду показалось, что тот вовсе ему поклонится. Мальчик читал в энциклопедии, что поклоны и в их дни были в ходу в различных азиатских странах. Саша поднял руку, желая в знак приветствия немного помахать ребята, всё ещё не решаясь открыто поздороваться, как второй мальчик на вид ровесник Саши в синей однотонной, но с заметным старым пятном кофте, вдруг с шумом отодвинул стул и бросился к Вэй Ину.       — Господин Вэй! — весело воскликнул мальчик, обнимая проводника за талию. Саша отступил на несколько шагов вперёд, заметно пугаясь такой бурной реакции. К удивлению Сашки, Вэй Ин не ругался и не отталкивал от себя мальчика, а лишь снисходительно улыбнулся, ласково проведя по его пушистым коричневым волосам.       — Соскучился? — Мальчик быстро закивал, подняв голову с улыбкой до ушей, смотря на взрослого. — Ну, значит, скорее поправляйся и будем чаще с тобой встречаться в школе.       — Я спрашивал, — деланно грустным тоном пробурчал мальчик, тычась лбом в живот проводника. — доктор Сичэнь вчера сказал, что мне тут ещё две недели. А добавьте меня сами в список, господин Вэй! Я уже хорошо себя чувствую! Правда-правда! Просто допишите меня в конце. Я обещаю, что…– Но не успел он договорить, как на глазах кожа на руках, лицо и шея стали покрываться уродливыми бородавками, зеленея, словно превращаясь в лягушачью шкуру. От подобного зрелища у Сашки округлились глаза, но остальные даже не моргнули глазом. Только Вэй Ин устало вздохнул и аккуратно убрал руку мальчика от лица, когда тот потянулся, чтобы почесать зудящий участок.       — Пошли к медсестре, — беря мальчика за руку, немного устало проговорил Вэй Ин. — Я тебе сколько раз говорил, что обманывать нельзя, м-м-м? Говорил?       — Говорили… — несчастным голосом подтвердил мальчик. — Ну, не говорите хоть доктору Цзяню. Он ругаться будет… А-а-а-ай, жжёт, — захныкал мальчик, но его голос уже потерялся в коридоре, вместе со строгим, наставительным тоном Вэй Ина, который внушал ребёнку как важна честность, а особенно в его случае. Когда те двое ушли, то узкоглазый мальчик лишь встал и молча подошёл плотнее прикрыть дверь. Ему на вид было лет двенадцать. Он выглядел как те взрослые шестиклассники, которые изредка спускались на первый этаж к кабинету истории. Девочка же просто вернулась к рисованию. Произошедшее, казалось, не вызывало у них ни малейшего интереса и воспринималось как событие, происходившее по несколько раз на дню.       — Вон та кровать твоя, — мальчик указал на стандартную кровать, аккуратно застеленную свежим бельём с железными спинками. Она, кажется, была с сеткой. Он уже видел такие, когда они с дедом и бабушкой ездили на дачу. На них было прикольно прыгать. Саша смог найти в себе силы лишь коротко кивнуть, но не сделал и шагу к постели. Он, казалось, всё ещё перебывал в шоке от увиденного.       — Это его наказание, — старательно выбирая следующий карандаш, произнесла с пугающим безразличием девочка. Она касалась пальчиками то оранжевого, то жёлтого цвета, но не решалась взять ни один. В раздумьях она чуть закусила губу. Какой же больше подходил для этого участка рисунка? Слишком сложно. — Ему нельзя обманывать или подговаривать другого пойти на обман. Сейчас он просил господина Вэя обмануть всех и вписать имя в список на тестирование. — Девочка взяла из коробки розовый карандаш и чуть улыбнулась, довольная выбором. Азиат чуть усмехнулся и произнёс:       — Розовые облака? Ну ты даёшь. — За что тут же получил легонько тем самым карандашом по лбу.       — Уж всяко лучше твоего фиолетового бегемота, — с лёгким укором произнесла она и, кинув взгляд на Сашу, добавила: — Меня, кстати, Юля зовут. Это Амир, — она указала тем самым карандашом на азиата. — господин Вэй увёл Ваню.       — А я тут причём? Смотрю, сказано, что число девять это фиолетовый. — Он подтянул ближе к Юле другой листок, будто бы в инструкции и тыкнул в нужное место пальцем.       — Но фиолетовых бегемотов не бывает! Ты уверен, что правильно решил пример?       Они начали спорить. Саша медленно подошёл к ним, заглядывая через плечо Юли в тот самый листок. На столе, кроме разбросанных карандашей, был рисунок девочки, где колосилась голубая пшеница с характерными зёрнами, а по небу начинали плыть розовые облака. Рядом с Амиром лежало две тетради. В одной было много грязи и всякого начёркано, а в другой аккуратно вписаны примеры и решение. Рядом тонкая, подобная небольшой книжечке, разукрашка, но каждый объект имел свой номер. Сашке ещё не доводилось видеть таких. Внизу страницы, под рисунком, в несколько строк вдоль шли примеры. Там кроме знакомых уже Сашке прибавлении и вычитании были две незнакомые точки, а также одна. Он знал, слышал, что одна точка, то есть умножение, но с двумя ему ещё сталкиваться не доводилось.       — Эй, не смотри! — заметив, с каким интересом Сашка разглядывал написанное в его тетрадке, воскликнул Амир, тут же закрывая всё руками. — И вообще, ты даже не представился!       — А… это… Я Саша, Александр, — с запинкой наконец проговорил Сашка. — Приятно познакомиться. А… эм… Почему он позеленел так?       — Говорят же тебе, — с неким раздражением, аккуратно переписывая решённый пример в чистовик, произнёс Амир, — Грех это его. Обманывал раньше. Не знаю почему именно лягушка. Он не рассказывал. Теперь если снова будет так делать, то… Ну, ты всё сам видел. Ему теперь до конца вечности нужно быть честным.       — Грех? — с волнением переспросил Саша.       — Это то, что ты видел в клетке, — постаралась объяснить Юля, вырисовывая над колосьями голубой пшеницы красивых красных жуков-скарабеев. Она старательно выводила на их крыльях замысловатые узоры и то и дело подтачивала карандаш, стоило ему лишь на кроху потерять прежнюю остроту. — Не переживай, пока тебя не похоронят, то отработка не начнётся. Тебе и одежду выдадут не сразу.       — Позже придёт медсестра и отведёт в душ. Искупаешься и пижаму выдадут, — усмехнувшись, сказал Амир. Но мысли Саши всё ещё крутились вокруг «греха», так что почувствовал, как сердце его сначала сделала несколько раз «тук», а после, пропустив удар, и болезненно сжавшись, вновь повторило «тук-тук-тук», прежде чем вновь замолкнуть.       — Отработка греха — это не страшно, — попыталась она успокоиться Сашку. — Как мне объяснял доктор Сичэнь, это как аллергия. С ней просто нужно научиться жить. Не делать того, что вызывает реакцию. Правда… — она замолчала, прикрыв глаза и облизнувшись, — Порой это бывает не просто.       — Доктор Сичэнь?.. — чуть тряхнув головой, словно пытаясь представить этого человека, спросил Саша. — Это тот… Недобрый доктор? Он вообще сказал, что укол сделает, если я микстуру ту горькую не выпью. — Сашка неуверенно присел на краешек стола, но Юля тут же на него зашипела и согнала, сказав, что так нельзя, плохая привычка и вообще взрослые будут сильно ругать, если увидят подобное. Она отодвинула стул, на котором сидел Ваня и твёрдо сказала сесть туда.       — Тихо, — шикнул мальчишка, шепча про себя действия умножения, порой даже загибая пальцы. — Восемьдесят четыре поделить семь… Берём по одному… — Он стал вписывать в исчёрканную тетрадь новый пример в столбик. Правда, выглядел он совсем не так, как привык Саша, работая со сложением и вычитанием. — Недобрый у нас доктор Цзян. Его лучше правда слушайся. Это только сначала кажется, что он хороший, спокойный, всегда вежливо просит. А иной раз как взглянет и думаешь, как бы исчезнуть.       — Зато он красивый, — с улыбкой и мечтательным взглядом произнесла Юля. Сашка вновь взглянул на её рисунок. Она старательно теперь рисовала зелёное солнце. — Я вот вырасту и выйду за него замуж.       — Да куда уж тебе! — смеясь, проговорил Амир, но тут же возвращаясь к примеру. Он вновь на несколько минут погрузился в решение. — Двенадцать! Так… двенадцать, двенадцать… — он стал водить пальцем по листку раскраски, ища объект с этим номером.       — Кажется, это трава, — неуверенно подал голос Сашка.       — Да, спасибо, — чуть кивнул в ответ Амир, сверившись с цветом на первой странице, он взял зелёный карандаш, который только чуть задумавшись отложила Юля. — Я слышал, как старшие девочки на лфк шептались, что специально к его смене уговорили медсестёр поделиться косметикой и слегка подкрасились.       — Это на перекличке что ли? Какое лфк? Я его там от силы раза два видела и то он за конкретными ребятами приходил. — Она придирчивым взглядом мастера смотрела на свою работу. Ей словно хотелось что-то исправить, но девочка не могла найти того места на рисунке, которое бы её более всего смущало. Возможно, узор на крыльях скарабея был недостаточно тонкой работой и стоило стереть, всё сделав заново? Или налетающий серый коршун имел недостаточно большой размах крыльев и вообще сам больше походил на самолёт с клювом? Нет, определённо, это были недостаточно красивые зёрна на колосках. Именно они нуждались в доработке. Она задумчиво потянулась к коричневому цвету. Что если оставить стебли синими, а зёрна окрасить в коричневый? Глядя на её рисунок, Сашке сложно было поверить, что именно она говорила о невозможности существования фиолетового бегемота.       — Ой, Юль, не придирайся уже, — размашисто водя зелёным карандашом по странице, вылезая за всякие контуры, будто старательность была в этом деле совершенно не важна, отмахнулся узкоглазый.       — И что? Ему кто-то понравился? Он подарил ей шоколадку? — с некой наивность спросил Сашка.       Бабушка его всегда учила, что понравившейся девочке нужно дарить шоколадку. Только никогда не давала на неё денег и, оценив избранницу внука, с уверенностью заявляла, что такая ему не пара и паршивой плитки она не достойна. Так Саша за полтора года учёбы лишь грустно смотрел на ту девочку, не решаясь ни заговорить с ней без повода, ни имея денег, чтобы сделать ей небольшой подарок, а пирожок со столовой, казалось, был не достаточно подходящим презентом и мог испачкать маслом её красивые белые ручки, которые она мазала маминым кремом, и даже приносила его в класс показать подружкам. Наверное, именно поэтому её так было приятно держать за руку, когда они однажды встали в пару для похода в столовую.       — Я, конечно, не видел, потому что стоял на другой стороне, но слышно его было о-о-очень хорошо, — протянув последние слова, с заметной улыбкой вспоминая тот случай, произнёс Амир. — Точно уже не помню, но вроде после он их повёл смывать всю эту красоту. Говорил, что макияж здесь не уместен, о мальчиках потом подумают, как в школу переведут, а здесь эти сорок дней им даны не для этого и всё в таком духе. — Тут мальчишка уже не мог сдержать откровенного смеха. — Думаю, сразу желание замуж выходить отпало.       — Дурак ты, — вновь ткнув его карандашом, тихо проговорила Юля. — Не на внешность он смотрит, а на душу. Вот мне он ни одного плохого слова не сказал. И когда я только попала сюда, всю ночь рядом был. Мне… плохо было. Очень. Я плохо понимала, что происходило. Всё словно в тумане. Боль то накатывала, то отступала. Он давал что-то пить и в руке у меня была игла. И потом ещё пару дней. Он тогда просила потерпеть и сказал, что моя душа очень чувствительна к горю близких, слишком связана с ними. Им плохо, и мне тоже. Потому первую ночь, когда они меня забрали, было так тяжело. А если бы мама от горя руки на себя наложила… — Она замолчала. Ей было тяжело говорить о семье. Сашке было сложно понять её чувства. Он маму не видел уже год и когда вошли Вэй Ин с доктором Цзянем вместо бабушки, он совсем не испугался и даже обрадовался. — Не важно, — он чуть мотнула головой и вытерла глаза, не желая, чтобы мальчишки видели её слёзы.       — А… У тебя тоже есть этот… Как его?       — Грех? — с большим спокойствием уточнила Юля, даже чуть улыбнувшись. Наверное, она была даже рада смене темы разговора. Саша только неуверенно кивнул. — Есть. Чревоугодие. Моя семья была бедной. Сладости покупали редко, немного и для всех. А я тайком всё съедала и сваливала на мышей. Конфеты прятала под подушкой… — она заговорила немного тише. — Простую еду тайком подъедала, когда мама и бабушка не видели. Пока не почувствую тошноту, всё казалось, что я голодна. Не могла насытится. И в той камере… — Юля вновь замолкла. Саша понимал. Он бы сам никогда и никому не решился рассказать про тот телевизор и диван, про те нити, что так больно впивались в кожу. — Были на столе мои любимые конфеты. Птичье молоко. А рядом молочная каша. Бабушка всегда мне такую на завтрак готовила. Я знала, что нужно было сначала съесть кашу. Но рука словно сама потянулась к конфетам. Я съела их. Все. Потом кашу… И ещё наложила себе. Ела до тех пор, пока не почувствовала сильную боль в животе. Она нарастала с каждым съеденным кусочкам. И голоса бабушки и мамы на фоне, которые остались без конфет и без завтрака… — Юля всхлипнула. Ей было тяжело об этом говорить. Амир неловко чуть похлопал подругу по плечу, не зная, как помочь.       — Теперь ей можно есть не больше своей порции, — объяснил за неё Амир. — Иначе начинает очень болеть живот. — Юля, всхлипывая, согласно закивала. Она попыталась утереть слёзы тыльной стороной ладони, но те всё равно скатывались по щекам и падали на рисунок.       — Я тут уже две недели и лишь пару дней назад научилась себя контролировать. Здесь мы учимся сдерживать свои пороки. Нам дают лекарство, чтобы не было больно. Но когда переведут в школу, то лекарств уже не будет. Нужно будет терпеть, пока само не пройдёт. Со временем дозу уменьшают. Лучше научиться себя контролировать до того, как её станет совсем мало. Тогда даже доктор Сичэнь будет не в силах ничего сделать. — Она слабо улыбнулась, вспоминая об этом докторе. — Да, он хороший. Почти не ругается и всё объясняет. Это благодаря ему у меня получается заканчивать трапезу, — она словно бы сделала акцент на этом старинном слове, — и не брать добавки. Он сказал, что для таких, как я, разрабатывается отдельно вес порций, чтобы точно накушаться. Повара стараются и всё взвешивают, так что мне не стоит волноваться. Необходимое количество этих… кало… коло… калоридии… Как их? — Юля посмотрела на друга в поисках подсказки. — Ну, он же при тебе рассказывал. Как их называют?       — Калории, что ли? — не отвлекаясь от записи решения примера в чистовик, сказал Амир.       — Вот, да, их. Я получу в нужном количестве. Правда… Всегда так сложно устоять и не взять добавку. Они словно издеваются, — с возмущением воскликнула девочка, — Разрешают её брать всем, кто хочет, если ещё осталось, но мне и другим с этим грехом нельзя.       — По-моему, довольствоваться одной порцией всё равно лучше, чем превращаться каждый раз в жабу, — пожав плечами, заключил Амир.       Саша неловко потянулся за карандашом, тихо спросив разрешения. Юля кивнула и протянула ему чистый листок. От столь непринуждённого разговора Саше всё равно было тревожно и жутко. Ему не хотелось тоже превращаться в жабу или довольствоваться лишь одной порцией, выходя из-за стола полуголодным. В школе всегда кормили мало. Так почему же здесь порции должны были быть значительно больше? Особенно пугало, что ему никто не сказал про его грех. Мысли вновь вернулись к той камере. Он скосил взгляд на замазанные йодом порезы. Взрослые совсем не спешили говорить о его грехе, но в голове вновь звучал тот женский голос, что словно пропел тогда с наслаждением «Сашенька, лень вот-вот поглотит тебя». Он чуть тряхнул головой, стараясь избавиться от этих воспоминаний. Он пытался вернуться к чему-то понятному и привычному, вырисовывая жёлтое солнышко в уголке листка.

***

      Тем временем в столовой Вэй Ин, держа в руках поднос с горячим обедом, осторожно, но быстро шёл к одному из свободных столиков. Необходимость питания была то ли дополнительным испытанием, то ли оставленной им последней радостью, ведь не было ничего лучше этих моментов в столовой, когда обонятельные рецепторы щекотал аромат свежеприготовленных блюд, особенно если завтрак был ограничен небольшим бутербродом с маслом, съеденным на ходу ввиду опоздания. Вэй Усянь мечтал о сытном обеде, пожалуй, уже часа два. Он аккуратно поставил поднос на стол и взял в руки ложку, готовясь отведать пусть далеко не самый любимый, но ныне такой желанный гороховый суп. Уж не знал Вэй Ин, каким чудом тут дробили тот горох и какие травы добавляли в качестве приправы, но этот суп не уступал его родному с лотосом и рёбрышками. Традиционную японскую кухню, здесь не готовили и поварихи были такими, что стоило выражать благодарность за то, что имели. Глядя на их грозный вид, Вэй Ин не совсем понимал почему посмертие они отбывали в столовой детского отделения, а не где-то в аду, мучая грешников манной кашей. Гадость ещё та и проводник искренне сочувствовал детям, когда Цзян Чэн летал по столовой во время завтрака подобно коршуну, следя, чтобы все поели. «Не лень же ему», — мелькнуло в голове проводника, прежде чем он отправил в рот первую ложку супа.       Горячеватая жидкость приятно обожгла язык и нёбо. Ржаной хлеб был просто приятен на вкус и Вэй Ин всегда отдавал предпочтение ему, так и не привыкнув до конца к пшеничному из белой муки. Хотя, конечно, ему не доставало пиалы простого белого риса. Но не успел он съесть и половины тарелки, как в двери показалась девушка в черном строгом костюме. «Чёрт», — пронеслось в мыслях, но не сорвалось с уст. Подобные выражения здесь совсем не приветствовались.       Он уткнулся в тарелку, делая вид, что не заметил её, однако девушка, чьи светло-рыжие, словно выцветшие на солнце волосы были собраны в тугой пучок сзади, а каблуки звонко цокали по полу так, что оборачивали даже другие сотрудники, пришедшие сюда отобедать, шла именно к нему, не желая замечать его явного нежелания общаться.       — Вэй Усянь, — начала было она, кладя перед ним листок-вызов. — Тут вызов… Я знаю, у тебя обед, но Лань Ванцзи ещё не вернулся. Там сложный случай. Он запрашивал дополнительные данные. Вэй Усянь…       — Нет, Марта, не-е-ет, — глотнув суп, проводник покачал головой. — Даже не пытайся. И так с утра ношусь. То угорел в пожаре, то собаки растерзали… Ещё этот с ангиной и бабушкой-зверем. Дай мне хотя бы поесть, Марта. — Он демонстративно откусил хлеб, но секунду погодя всё же спросил: — А что там?       Вытерев руки о салфетку, Вэй Усянь взял листок. Материться было тоже нельзя, но Вэн Ин не смог удержаться. После такого вызова ему десять минут лишнего рабочего дня казались такой мелочью. Дочитав, он отодвинул от себя листок.       — Даже не проси, слышишь? Аппетит мне решила тут испортить.       — Вэн Ин, пожалуйста. Цзян Чэну я уже сказала. У тебя две минуты. Ты знаешь, как он относится к таким вызовам. Он тебя разорвёт, если заставишь её ещё дольше мучаться и ждать Лань Ванцзи. — Марта довольно улыбнулась, видя, что с такими данными Вэй Ин ей не сможет отказать. Но сколько бы она не была довольна, что ей удалось найти проводника на вызов, а быстренько убежать всё же стоило.       — Марта! — в сердцах воскликнул Вэй Усянь, бросая ложку на стол. — Поел называется. Нужно было меньше по борделям шляться, чтоб не ловить отдачу от каждого случая. — Он схватил оставленный лист-вызов и выбежал из столовой. Медлить в этой ситуации было действительно нельзя.