Дежурство

      — Возьми его на руки уже. С таким настроением он тебя за руку никогда не возьмёт. — Голос мужчины звучал немного раздражённо от всей этой ситуации.       — Сам бери! Они большие, знаешь, сколько весят?! А я не грузчик, — Вэй Ин огрызнулся несвойственно зло, зыркнув на старшего. Но парень всё же лукавил. Все они были для него не тяжелее упитанного кота. Просто взыграло упрямство и чувство несправедливости: «почему всегда я?!». Впрочем, никто кроме проводника не мог этого сделать.       Он быстро подошёл к Саше, преодолев разделяющее их расстояние лишь за пару шагов. Теперь он смотрел на мальчика серьёзно. Этот строгий тон, который мальчик никогда раньше не слышал от молодого парня, был пугающим.       — Не сопротивляйся, — твёрдо велел Вэй Ин. Саша не ожидал услышать подобного тона от такого, казалось, мягкого человека. — Крепко зажмурь глаза. И не подглядывай.       Саша вздрогнул от этих слов. Тон парня не допускал возражений, и мальчик послушно зажмурился, позволяя взять себя на руки. Он даже испугался — это был не тот весёлый парень, каким он показался Саше вначале вечера. Мальчик почувствовал, как неожиданно сильные руки для такого невысокого человека прижали его к груди крепко-крепко. Это было давно позабытым ощущением, похожим на то, как его ещё совсем маленького носила на руках мама, также прижимая к себе, словно стараясь дать защиту от горестей и страхов всего мира. Сквозь одежду чувствовалось приятное, почти позабытое человеческое тепло и поддавшись неожиданному порыву, Саша обнял его за шею, уткнувшись носом куда-то в район ключицы, ощущая еле слышный трепкий, но приятный аромат парфюма. Сашка, как было велено, сильно зажмурился до замелькавших перед глазами разноцветных кругов.       Сначала казалось, что ничего не происходило, а потом в ушах зашумело. Они словно очутились посреди скоростного шоссе. Рядом пролетали машины, порывы ветра лохматили и без того давно нечёсанные волосы. Где они? Что происходит? Вдруг стало страшно-страшно и Саше показалось, что сердце сейчас должно было с силой застучать о рёбра, но в груди была тишина, перерываемая лишь кратковременным и слабым «тук» и ещё «тук-тук». Хотелось подглянуть, увидеть разноцветные автомобили, что мчались на огромной скорости, но мальчик только крепче прижался к парню. А потом всё стихло. В ушах зазвенело от внезапной тишины и Вэй Ин наконец разрешил открыть глаза. Первые секунды Сашка ещё не осмеливался взглянуть, но затем его опустили на пол. Холод бетонного пола неприятно покалывал стопы.       — Тебе нужно пройти здесь самому. Хоть бы немного, — произнёс парень всё тем же непривычно-серьёзным тоном и взял Сашу за руку. Тот нерешительно открыл глаза и растерянно за озирался по сторонам. Они… это было…       Мальчишка тихо всхлипнул. Это была совсем не его комната и даже отдалённо не напоминало подъезд, в котором находилась их уютная квартирка, пусть в самой парадной и воняло сигаретами, а на полу часто валялись окурки, фантики от конфет и прочий мусор, натасканный жителями многоквартирного дома с улицы. Перед ними открывался мрачный длинный коридор, похожих на который мальчик не видывал ни в одной государственной инстанции. Пугающий и незнакомый. Из его глубин доносились жутковатые завывания и отдающиеся эхом быстрые шаги удаляющегося вперёд мужчины. Они шли не сказать, что быстро. Скорее Вэй Ин подстраивался под медленный неуверенный шаг Сашки, единственное что, крепко сжимая его маленькую ручонку, не давая и малейшего шанса выскользнуть и убежать. Побег всё равно ничего уже не мог существенно изменить. Лишь в крайне редких случаях им слышался здесь голос родителей. Тогда реакция могла быть самая разная. От того, что ребёнок сам рвался назад, в поисках источника звука, до того, что просился к проводнику на руки и плакал, закрывая ушки, прося скорее пройти это место. Последний шанс, когда наложенные чары ослабевали и взрослый мог всё изменить. Но сейчас было непривычно тихо. Стены молчали. С тихим треском порой падала на пол облупившаяся зелёная краска. Под потолком, покачиваясь с тихим жутковатым скрипом, всели в ряд лампы. Некоторые светили ровно, хоть и тускло, а другие заметно мерцали и одна-две то выключались, то вновь вспыхивали слишком ярким для этого места светом. Если приглядеться, то можно было увидеть высоко на стене узкие окошки. Сквозь них проглядывались кусочки тусклого серого неба. В них не было стекла, а лишь вставленные железные прутья. Сквозь окошки проникал холодный ветер, что забирался под тонкую пижаму, заставляя ёжиться. Идти было тяжело и страшно.       — Я хочу домой… — хныкал Саша, едва сдерживая рыдания. — К маме! К бабушке… Пожалуйста… — По мере их продвижения вперёд те жутковатые завывания становились слышны всё отчётливее и теперь больше походили на человеческие жалобные стоны, чем на вой животных. От этих звуков кровь стыла в жилах и Сашка ещё больше замедлял шаг, продолжая капризничать и проситься домой.       И Вэй Ин наконец остановился. Он некоторое время стоял, словно ожидая, пока мальчик успокоится, но тот лишь продолжал дёргать его за руку и просить вернуться обратно. Было ли ему жаль? Казалось, что сердце парня уже давно разучилось жалеть и сочувствовать в такие моменты. Он старался казаться добрым и хорошим в домах детей, но сейчас в этом не было никого смысла. Слова и всхлипы срывались с уст мальчика, тут же растворяясь в мрачной атмосфере этого места. Вэй Ин присел перед ним, чтобы оказаться на одном уровне. Взгляд его оставался таким же серьёзным, каким стал, когда он принял окончательное решение по поводу дальнейшей судьбы Сашки. Он смотрел мальчику прямо в глаза, словно желая, чтобы следующие слова точно достигли сознания напуганного ребёнка.       — Ты больше никогда не вернёшься домой, — твёрдо произнёс проводник. Он видел, как от этих слов до того сдерживаемые слёзы большими каплями покатились по щекам Саши. Мальчишка отчаянно замотал головой, но не мог ничего возразить. Из его груди вырывались лишь полузадушенные всхлипы. — Тут тихо. Ты не слышишь? За тобой никто не придёт. Пошли. — Вэй Ин поднялся и резко дёрнул Сашку за руку, ускоряя шаг.       Воздух здесь был сырым и холодным. Саша то дышал, то наоборот задерживал дыхание. От холода из носа начинало течь и мальчишка шмыгал, вытирал себя рукавом тоненькой кофточки, оставляя на ткани зеленоватую слизь, чувствуя, как она начинала также противно стекать по задней стенке горла. Порой он ещё тихо, без особой надежды, хныкал и просился домой, дёргая Вэй Ина за руку, но тот даже не удостаивал мальчика взглядом. Они шли всё дальше и стоны неизвестных несчастных становились всё громче, всё ближе, пока проводник не остановился у поворота. Он вновь присел, внимательно глядя в Сашкины красные заплаканные глаза. Некоторое время молчал, словно пытаясь правильно подобрать слова, а на фоне сквозь завывания несчастных едва можно было различить «помогите», «я больше не могу», «н-е-ет, пожалуйста». Это было похоже на звуки из какого-то жуткого фильма похожего на «Вия», на который бабушка его когда-то не пустила в кино, сказав, что он ещё слишком мал. Только теперь было намного страшнее и как будто бы взаправду.       — Я не хочу туда… — замотав головой, и отступая на шаг, произнёс Сашка. Он невольно сглотнул и почувствовал знакомую сильную боль. От ледяного бетона стопы больно кололо. Он неловко переминался, слегка потирая их о щиколотки.       — Придётся, Саша, — твёрдо, но всё же с ощутимым сочувствием сказал проводник. — Бояться не надо. Они ничего тебе не сделают. Даже если схватят, — он на мгновение запнулся, не желая сильнее напугать ребёнка. — Сейчас пройдём это место и придём к другим деткам. Ты с ними подружишься, и там будет совсем не страшно. — Он постарался улыбнуться.       Этот отрезок пути всегда был тяжёлым. И самое ужасное, что совершенно не подвластным проводнику. Он мог лишь наблюдать, идти рядом, совсем слегка держа маленького за руку. После им наверняка ещё долго снились кошмары и работникам приходилось сотни раз повторять, что никто никуда их не заберёт, но… миновать этот коридор с камерами, в которых были заключены несчастные, подвергнувшиеся одним из самых страшных людских пороков, было невозможно. Вэй Ина радовало лишь то, что крайне редко малыши не могли вырваться из клетки, оставаясь там навечно. Но каждый раз это всё равно был риск, на который проводник не мог не идти. Всего лишь часть работы, только очередной пункт в инструкции его должностных обязанностей.       Саша боязливо сделал несколько шагов вперёд и заглянул за угол. Картина, представшая перед его глазами, была, как бы сказал дедушка, «не для детских глаз». Сквозь железные прутья решёток тянулись наружу руки, словно стараясь что-нибудь или скорее кого-нибудь схватить. Уродливые, грязные, женские и мужские, принадлежащие старикам и молодым людям… От одной мысли, что ему придётся пройти вперёд, у Сашки подкашивались ноги. Он быстро замотал головой и рванул назад, крепко обнимая Вэй Ина, ища у него защиту. Но тот лишь устало вздохнул и слегка взял Сашу за руку, не сжимая, как до этого, сильно, будто давая возможность кому-нибудь всё-таки забрать несчастного мальчика. Он не торопил, не вёл за собой, как до этого, а терпеливо ждал, когда Саша сам сделает шаг навстречу всему тому видимому им ужасу.       Саше показалось, что прошла вечность, прежде чем он осознал, что они навсегда останутся в этом холодном сыром коридоре, что продувался ледяным ветром, если он сам не пойдёт вперёд. Бабушка всегда оберегала его от ужасов внешнего мира, уводила скорее, не давая смотреть на дохлых голубей или котов, что могли валяться на обочине дороги. И потому мальчик не понимал, почему Вэй Ин, показавшийся ему вначале таким хорошим, заставлял его пройти через это.       Шаги Сашка делал совсем крохотные, неуверенные. Ноги, словно набитые мягкой ватой, ощутимо дрожали и совсем не от холода. «Мама! Мамочка!», — звал он срывающимся голоском и всё сильнее хватался за руку парня, но хватка проводника, казалось, с каждой минутой всё больше слабела, ещё чуть-чуть, и совсем отпустит. Тонкая женская ручка, испещрённая большими кровавыми язвами, из которых по краям сочился противный вязкий гной, ухватила мальчишку за рукав. Саша вскрикнул и резко дёрнулся в сторону, прижимаясь к ногам парня, плача и умоляя взять на руки.       Но Вэй Ин стоял неподвижно, даже не предпринимая попыток успокоиться напуганного ребёнка. Он еле касался его светлой головушки, чуть задевая всё такой же горячий лобик. Его сердце болезненно сжималось каждый раз, когда нужно было проходить сквозь этот коридор. Почему это испытание было так жестоко? Почему за самовольность и сочувствие здесь самого проводника наказывали не менее сурово? Вэй Ин медленно опустился, позволяя мальчику обнять себя за шею. Он чувствовал горячую влагу на своём пиджаке, которая быстро пропитывала ткань, достигала рубашки. Меньшее, что он мог дать маленькому в этот момент — это быть рядом, пусть и не утешая, ничего не обещая. Он слишком, слишком хорошо помнил, как сам провёл день в наказание в одной из этих клеток. Воспоминания о том, как на спину и ягодицы беспрестанно сыпались жгучие удары, не давая и минуты передышки — всё это было слишком свежо в памяти и больше не хотелось. Лишь неукоснительное следование инструкциям.       «Никакой самодеятельности», — как любил повторять его старший напарник, тот самый не добрый доктор.

«Хорошо живёт на свете

Винни Пух,

От того поёт он эти песни вслух.

И не важно, чем он занят,

Если он худеть не станет…»

      — Ты… Слышишь? — сглотнув ком в горле, тихо проговорил парень.       Он чувствовал, как собственный голос предательски дрогнул. Он боялся здесь произнести даже слово, ведь так сложно было предугадать, какие действия проводника сочтут неуместными. Сквозь стоны и мольбы о помощи, не так уж далеко слышалась забавная детская песенка. Саша насторожился и даже на минутку перестал плакать, прислушиваясь.       Песенка была определённо знакомая и голос, который пел её показался почти родным. Он столько раз уже слышал эти слова про тучку. Ему казалось, что мог продолжить любую фразу. В этом кошмаре знакомая песенка, очевидно, того самого доброго и неуклюжего мишки Винни Пуха, стала для ребёнка огоньком надежды. Всё ещё неуверенно шагая и крепко держа Вэй Ина за руку, он шёл на звук.       Шёл, пока не остановился у одной из камер. В ней отсутствовала дверь, и никто не молил о пощаде. Там… никого и не было. Это была совсем не камера с холодными каменными стенами и брошенной на пол соломой. Уютная, но незнакомая комната, напоминающая отдалённо его родную гостиную. Комната, залитая солнечным светом, что проникал сквозь большие окна, из которой веяло натопленным от центрального отопления теплом. Даже ощущался откуда-то издалека аромат готовящегося обеда. По классике там стояли и диван, и трельяж с теми самыми красивыми расписанными в чудаковатый узор кружками и блюдцами, к которым нельзя было прикасаться, а лишь смотреть глазками, словно находясь в музее. И на верхней полке тот самый набор с фарфоровыми рыбками. Сашка помнил, как тайком играл с ними, давая каждой имена и придумывая характер. Это были незабываемые часы в отсутствие бабушки, когда дед, только бы отделаться от надоедливого скучающего внука, разрешал с ними поиграть, но будучи предельно осторожным.       И наконец самое главное, что могло стоять в гостиной это несколько громоздкий, с большими усами-антеннами, которые так и норовили выколоть глаз, нагревающийся и пыльный сзади телевизор. На экране с еле заметными помехами Винни Пух летел на воздушном шаре, а возле него кружили пчёлы. Он пел свою песенку и всё старался убедить пчёлок, что он «тучка, тучка, тучка и вовсе не медведь». Сашка и сам не заметил, как отпустил руку парня, своего проводника в этом страшном месте, и буквально застыл перед телевизором. Рядом кто-то заботливо, нежно положив руки на его худенькие плечики, зашептал: «Сашенька, присядь на диванчик, пожалуйста, не то глазки испортишь». И Саша кивнул, повинуясь этой заботливой просьбой неизвестной женщине. От неё исходил непривычный, чуть сладковатый запах, который Саша до этого никогда не ощущал. Пирожки и варенье имели совершенно другой аромат. Но сейчас он не задумывался над этим.       Мальчик сел на диван и стал, болтая ножками, смотреть мультфильм. Где-то рядом слышался чей-то тонкий задорный смех. Что-то маленькое, не больше Дюймовочки из сказки из сказки Андерсона, но такое уродливое, крепко держась за его тоненькие пижамные штанишки, с покрытым тонкой облезшей коричневой шерстью и некрасивыми с некрасивыми свинячьими рыльцами, каталось на его коленях, словно на качелях. Однако Саша ничего не замечал, кроме мультфильма. Издалека доносились родные голоса бабушки и дедушки, которые просили «внучок, вытри пыль» или «Саша, пора делать уроки», «сбегай за хлебом, помоги бабушке. Бабушка притомилась», но мальчик ничего не слышал. В его голове лишь звучал голос кролика, восклицавшего свою любимую фразу: «Это всё, потому что кто-то слишком много ест!».       Сидел, словно поддавшись неведомым чарам, и не замечал, как из покрывала дивана стали вылезать, оплетая его тело, тонкие, но крепкие белые нити. Они сначала еле щекотали, но спустя лишь минуту начали больно впиваться в кожу, а ласковый голос всё нашёптывал: «Ты посиди, Сашенька, отдохни. Бабушка и сама в магазин сходит, а уроки позже всегда сделать успеешь» и всё тот же странный сладкий запах, который, казалось, был уже повсюду. А мультик, казалось, шёл не привычные десять минут, а несколько часов. Привычные моменты, уже давно засмотренные до дыр, ощущались так, словно съёмку замедлили. И когда Винни Пух должен был вылезти из кроличьей норы с помощью усилий друзей, то на экране начались серые помехи. В комнате внезапно стало темнее, солнце скрылось за серыми тучами. Деревянная форточка от порыва ледяного ветра отворилась, врываясь в комнату жёлтыми полусгнившими листьями.       Саша замотал в растерянности и страхе головой, замечая, что сидит не на уютном диване, а на старом, и страшном, из которого вылезла обивка, а покрывало распалось почти на лоскуты под тяжестью лет. Он попробовал пошевелиться, но не смог. Нити крепко прижимали к спинке его слабенькое маленькое тело. Голоса бабушки и дедушки, отдаваясь словно эхом, просящими о помощи, заполняли собой всю комнату, смешивались с шёпотом, который говорил отдохнуть, не обращаться внимания. А спинка дивана, Саша ощутил это не сразу, стала вязкой, утягивающей его в себя, будто болотная трясина. От нитей на тыльной стороне ладоней, на оголённых частях ножек начала сочиться алая кровь, опадая на пол, словно красные ягодки калины.       — Лень поглотит тебя, Сашенька, — слишком отчётливо, уверенно и громко услышал мальчик. Это больше не было похоже на ласковый шёпот.       — А-а-а-а-а! Бабушка! Дедушка! Я… простите! Я… а-а-а-а! — голос от крика срывался. От холодного воздуха горлу становилось хуже. Он кричал, звал на помощь, просил прощение и обещал помогать во всём и никогда не смотреть мультиков. Мягкий диван, потерявший в одно мгновение всю свою новизну, уже почти поглотил Сашу, как вдруг на свежие раны закапали горячие слёзы раскаяния. Мальчику казалось, что глаза его были сухие. Он не чувствовал влаги на щеках, от соли не щипало глаза. Он не мог описать это, но отчётливо слышал «кап-кап-кап». Капли обжигали руки. Это длилось, по ощущениям, несколько секунд, как вдруг напрягшись, Саша без труда вскочил с дивана. Нити легко спали, будто были такими же старыми и слабыми, как всё вокруг. Сашка, не глядя вокруг, побежал к выходу из комнаты. Он лишь краем глаза заметил, как на полу валялись его любимые разбитые и грязные фарфоровые рыбки.       Саша вылетел из комнаты, сразу кидаясь в объятья Вэй Ина. Стоны и вой несчастных его уже не пугали. Он не плакал, не просился домой, а лишь отчаянно цеплялся за одежду парня, словно умоляя о защите. Он пытался что-то сказать, поведать об уведённом, но лишь открывал и закрывал рот, подобно немой рыбе. Проводник осторожно поднял мальчика на руки, ласково поглаживая по голове, давая уткнуться к себе в грудь. Он молчал, словно всё ещё опасаясь сказать лишнего, хоть и знал, что теперь можно было утешить и проявить толику ласки. Парень быстро шёл вперёд, чувствуя, как прижималось к нему горячее тельце, как пачкало рубашку кровью от тонких порезов, что навсегда оставят после себя шрамы, зудящие, разгорающиеся жгучей болью всякий раз, как он будет придаваться сему греху. И ни одно лекарство, ни одна мазь, ничего не было способно унять в моменте той невыносимой боли. Лишь сейчас остановить кровь, да позволить затянуться.       После пережитого Саша более ничего не замечал вокруг. Не обращал внимание на тянущиеся к нему изуродованные болезнью и гнилью руки, не слышал мольбы несчастных и даже когда они свернули в другой коридор, не замечал уже привычной гнетущей атмосферы, лишь слабо подрагивал от гуляющего в помещении сквозняка. Всё то время тишину нарушали завывания ветра снаружи и гулко отдающиеся от стен шаги проводника.       Не обратил он внимания и на то, как изменился следующий коридор после очередного поворота. Гнетущая атмосфера не сказать, что отступила полностью, но свет ламп стал ярче и как будто бы ровнее, хотя некоторые продолжали всё ещё неуверенно моргать. Краска на стенах не стала новее, но теперь её цвет из тёмно-зелёного постепенно переходил в салатовый, мягкий и не хватало лишь пары солнечных лучей, чтобы это место стало капельку уютнее. Здесь больше не пахло сыростью и стало заметно теплее. В носу смешивались приятный аромат еды, как будто жареного мяска, и одновременно такой противный, резкий, какой Сашка чувствовал, входя с бабушкой в поликлинику. Сашка всё ещё не решался открыть глаза, но любопытство начинало одолевать. Здесь не было тихо, а издалека слышались голоса взрослых и как будто бы детские весёлые вскрики и смех. Тревога всё ещё сидела в сердечке, биение которого мальчик больше совсем не ощущал, хотя от переживаний оно должно было делать быстро так «тук-тук-тук-тук-тук».       — Пришли? — послышался уже знакомый голос, а затем звук, как будто прикрыли дверь и щёлкнул замок. Саша неуверенно приоткрыл глаза и чуть повернул голову, желая увидеть говорившего. Тот самый спокойный, уверенный голос с лёгкими нотками строгости. Сашка прижался к плечу проводника рассматривая того самого мужчину. На его губах этого человека играла мягкая, еле заметная улыбка. Словно он… был рад видеть мальчика в этом месте. Но Сашка не был уверен. Теперь он был без пиджака и жилетке, а лишь в рубашке. Наверное, здесь было тепло, хоть Саша ещё не ощутил этого в полной мере. Однако всё выглядело незнакомым, хоть уже и менее пугающим. Мужчина поманил Вэй Ина к себе, к небольшому столику, негромко произнеся:       — Подойди, сразу распишешься. Что у него?       Мальчик почувствовал, как осторожно его спустили на пол. Ноги вновь коснулись всё такого же холодного пола, однако мелкий мусор и камешки больше не впивались в стопы. Пол хоть и холодный, но был как будто более чистым. Саша неловко переминался с ноги на ногу, с интересом оглядывая место, в которое попал и не слишком вслушиваясь в разговор взрослых.       — Лень. — Послышался шорох бумаги и росчерк ручки.       Саша подошёл к противоположной стене, задирая голову, чтобы увидеть написанное на одном из плакатов. «Arbeit macht frei» — было выведено большими буквами в готическом стиле в самом верху плаката. Мальчику казалось, что эту надпись он уже когда-то видел. Давно-давно и может лишь мельком, но она плотно засела в его сознании, ассоциируясь с чем-то ужасным и бесчеловечным. Правда, сколько он не напрягал память, но образы того урока, на котором им учительница поведала об этой надписи, так и не возникли в голове. На фоне мужчина поцокал языком, перелистывая бумаги, говоря поставить подпись в ещё нескольких местах и написать то ли краткую рекомендацию, то ли характеристику. Для Саши всё оно было одно. Насмотревшись на плакат и не найдя в тексте хоть что-нибудь интересного, он неуверенно подошёл к старшим и заглянул в документы. Вэй Ин бросил на любопытного мальца снисходительный взгляд и коротко усмехнулся.       — Как закончишь, проводи его в манипуляционную. Я пока всё подготовлю. — Всё также спокойно и негромко сказал мужчина и, чуть сжав плечо напарника, ушёл в неизвестном направлении вперёд по коридору. Сашке только и оставалось как смотреть ему в след, послушно ожидая проводника.       — Это доктор Цзян, — шепнул Вэй Ин, кивнув в сторону ушедшего вглубь коридора мужчины. — Наш недобрый доктор. — Он не мог сдержаться усмешки, впрочем, не отрываясь от заполнения документа.       — доктор?.. — растерянно переспросил Сашка, чуть приподнимаясь на носочки, и стараясь рассмотреть, что там такого писал проводник. Но всё что ему удалось увидеть, точнее понять, это лишь почти никак не связанные меж собою отдельные слова по типу «не реагировал», «семь минут», «состояние после», и «рекомендую». Мальчик только разочаровано вздохнул. Ему явно не собирались ничего пояснять из важного, интересного с такой сосредоточенностью записанного на желтоватом листке.       — Мы обращаемся к человеку по фамилии, с указанием профессии. — Сашка на его слова лишь неуверенно кивнул.       Лучше бы можно было как раньше, по отчеству. Так проще, понятнее. Вот Сашка был Александр Михайлович, но папу своего, непутёвого козлину, он никогда не видел. Бабушка всегда говорила, что лучше бы в свидетельстве дали отчество деда или поставили вовсе прочерк, но его дурочка-мать упёрлась и вписала того Михаила, дурака, что разбился на мотоцикле. Правильно, именно дурака, ведь умный человек никогда бы не сел за руль столь опасного транспорта. Сашка ещё долго мог думать о том, как выглядел папка и каким он был на самом деле, ведь бабушка ни разу не сказала о нём ни единого доброго слова, но его внимание привлёк противный скрип стула. Вэй Ин положил те несколько скреплённых меж собой листков на край стола к остальным таким же и, слегка улыбнувшись, провёл по голове Сашки.       — Что? Заскучал же? — Он взял мальчика за рука и повёл за собой в глубь коридора. В ответ Саша смущённо покачал головой и буркнул тихое «не очень». После той клетке он в целом так притих и больше напоминал маленького мышонка, больше не капризничая, не просясь обратно домой. Ему было страшно от мысли, какие ещё ужасы его могли поджидать в этом месте.       Но шли неспеша. У Сашки было время, чтобы рассмотреть плакаты и заметить небольшие углубления в стенах с такими совсем маленькими коридорчиками, были белые двери. Только вот куда они вели? Вэй Ин совсем не собирался пояснять ему этого. Однажды на пути встретился такой же небольшой столик и на нём забытая кем-то открытая на середине тетрадь. Саша еле смог различить «8:00», как они уже прошли дальше. Порой слышались детские громкие голоса, смех, но в одно мгновение все звуки сразу стихали. За дверями в комнатах, похоже, кто-то жил. Ему хотелось спросить, но он не решался, лишь порой открывая и закрывая рот, прикусывая губу. Если бы это было важно и нужно, то Вэй Ин бы обязательно сказал ему. Но тот молчал. А потом остановился свернул в такое углубление и пару раз из вежливости стукнул в дверь, прежде чем открыть. Послышалось громкое «да!» и прежде, чем они вошли, и Саша увидел ту комнату, в нос ударил резкий запах спирта. Этот запах мальчику отнюдь не понравился, и он попытался сопротивляться, выдернуть руку, но его одним резким движением затащили внутрь.       Саша сразу спрятался за Вэй Ином, буквально прилипнув к нему сзади маленьким хвостиком. В этом кабинете было светло. И свет не столько электрический, сколько естественный. По левую руку находилось большое окно и что удивительно совсем без решёток. Самое обычное с деревянной рамой. Из него наверняка слегка поддувало, если подойти ближе и подставить руку. На улице было светло. Так светло, как могло быть в пасмурный осенний день к обеду. Солнце не могло пробиться даже единственным лучиком сквозь плотные тучи, которые каждый день грозили пролиться на землю страшным ливнем, однако люди всё чаще носили зонтики в пустую. Было светло так, что рука невольно тянулась к выключателю, но пальцы его так и не касались. Электричество сейчас всё же было лишним.       — На кушетку, — прозвучала не то команда, не то приказ. Для команды, которую отдавали собакам, не хватало грубости. А для приказа твёрдости. Но и просьбой это нельзя было назвать. Зашумела вода. Мужчина… То есть Цзян… или как его там? Вот он, закатал рукава и стал мыть руки.       Саша поднял на Вэй Ина вопросительный, растерянный взгляд. Но тот лишь мотнул головой в сторону кушетки и слабо подтолкнул мальчишку в ту сторону. Наверное, взрослые считали, что их действия, ставшие давно привычной рабочей рутиной, не нуждались даже в капли пояснений. Но от этого молчания тревога в душе лишь усиливалась, а в животе, казалось, образовалась целая пропасть. От страха затянуло, неприятно засосало под ложечкой. Сделав лишь несколько шагов вперёд по холодному полу, уложенному плиткой, Саша вдруг обернулся и схватил Вэй Ина за руку, быстро мотая головой.       — Хоть бы что-то сказали, доктор Цзян, — с явной издёвкой, выделяя последнее слово, чуть повернув голову на старшего, проговорил Вэй Ин. Он слегка прижал Сашку к себе, взлохматив его волосы. — Только ребёнка мне пугаете.       — А что тут говорить? — не отрываясь от неких приготовлений, слегка пожав плечами, спросил Цзян. Он открыл большой шкаф со стеклянными дверцами. Достал оттуда небольшой пузырёк из тёмного стекла и железный коробочек с ватой со звоном положив их на металлический столик. — В восемь лет уже надо понимать, что раны нужно обрабатывать во избежание инфекции. Проговаривать такую базу… — он усмехнулся и чуть мотнул головой. — У тебя, кстати, рубашка в крови. Переодеть не забудь. Почему ты до сих пор не носишь чёрные? Хоть бы кровь не видно… — Затем взял снизу небольшую алюминиевую чашку и начал наполнять её водой. Сашка ещё сильнее прижался к Вэй Ину. Он, казалось, уже совсем позабыл о боли от порезов и не обращал внимание на кровь, которая продолжала струиться по рукам и ногам. Но взрослые тоже не акцентировали на этом внимание. Не переживали, не бегали в ужасе, не причитали. Обработка этих ран, тонких порезов, казалось, была делом совсем не срочным. — Быстрее. — Саша вздрогнул. Доктор уже начал терять терпение.       — Кровью меня пачкают не каждый день. — Просто взяв мальчишку за руку, он потянул его за собой на кушетку. Сашка мычал, что-то жалобно бормотал и пытался упираться, но все его попытки были не то, чтобы незначительными, а даже незаметными для проводника. Он, сам упав на кушетку, подтянул к себе Сашку и усадил к себе на колени. — А на работе я каждый день, чтобы и без того омрачать свой образ тёмной одеждой.       — Работать без выходных вечность, это тебе за то что ушел из клана, Вэй Ин, — со смехом произнёс доктор.       Сашка вслушивался в их разговор, такой загадочный, с непонятными, чуждыми его родному языку словами. Штанины и рукава легко закатали, давая медику обзор на тонкие полосы-порезы, из которых всё ещё по капелькам сочилась кровь. Они говорили о казнях, о странной печати тигра и многом другом, но мальчик не понимал, как это имело отношение к благородной профессии врача, на которую нужно учиться много-много лет, а такому балбесу как Сашка лучше и вовсе не смотреть в ту сторону. Да и мальчику никогда не хотелось, но из уст бабушки подобные слова звучали обидно. Вдруг однажды захотелось бы? Он заметно вздрагивал, когда смоченная в воде белая ткань касалась ног и рук, стирая кровь. Это было не больно. Просто тёплая вода. Сашке нравилось, что в этот момент никто на него не кричал и не угрожал навечно лишить прогулок, так как вечно делал дед, когда он возвращался домой, заметно прихрамывая с разбитой коленкой и приклеенным подорожником, словно бы этот листочек, наскоро вымытый под колонкой, мог действительно заменить полноценную обработку.       Зелёнку Саша не любил. Бабушка всегда приговаривала, что сейчас, обмазав ею раны, он превратится в крокодила. А они были большими, неуклюжими и уж точно не могли гулять, весело пиная мяч с ребятами. Мальчик слишком внимательно наблюдал за каждым движением врача, когда тот подошёл, уже держа в руках ватку и дезинфицирующий раствор.       — Йод? — серьёзно уточнил Сашку, видя, как ватка окрасилась в коричневый цвет. Он весь напрягся, ожидая боли, и наверняка его пришлось бы ловить по всему кабинету, не держи проводник его достаточно крепко.       — Йод, йод. Посиди смирно, — негромко отозвал врач, но стоило ватке коснуться порезов, как Сашка сделал в точности наоборот. Одно лёгкое касание ощущалось подобно сильнейшему химическому ожогу. Мальчик стал заметно ёрзать и дёргаться, почти извиваться, но это помогало слабо. Ему начинало казаться, что силы у Вэй Ина намного больше, чем у обычного взрослого. Дед бы уже давно крыл его всеми известными матерными слова, а этот лишь чуть сильнее прижал. Сашка просто почувствовал немного возросшее давление его рук, но не более.       — М-да, младшие и то лучше себя ведут, — с лёгким разочарованием бросил доктор, наконец отстраняясь. Сашка, измазанный в коричневой жидкости, громко всхлипывал, но не плакал, хоть глаза его и были на мокром месте. Он неловко цеплялся пальцами за одежду проводника и тыкался носом в его грудь, но всё равно не получал от Вэй Ина ни желаемой поддержки, ни сочувствия, а лишь какие-то выученные, отдающие искусственностью слова «уже всё позади» и «успокаивайся». Именно в этот момент ему вдруг остро захотелось увидеть маму. Такую родную и тёплую с мягким, нежным голосом. Почему? Почему тогда пришла не она, а эти японцы?!       — Мама… Хочу к маме… Где она? Почему она за мной не приходит? — эти вопросы, конечно, оставались без ответа. Взрослые то ли не знали, что сказать, то ли не хотели тратить на бессмысленные объяснения время. Вэй Ин лишь негромко, почти шёпотом ему на ушко повторил, что за ним сюда никто никогда не придёт. От этих слов маленькое сердечко в груди Сашки, хоть уже и не издавало привычного «тук-тук-тук», но всё равно болезненно сжалось. На фоне слышался тихий стук удара стекла о стекло. Доктор убирал йод и доставал что-то другое. В такой же баночке из тёмной баночке, но только побольше. Звон, стук железа и снова тихий голос Вэй Ина над ухом: «сейчас нужно микстуру выпить».       — Не хочу… — жалобно заскулил мальчик, пытаясь встать. Сашка действительно дурачок, если думал, что проводник его так легко отпустит. — Не буду. — Было слышно, как из графина, что стоял на подоконнике, в стакан доктор наливал воду. Пояснений не требовалось. Это чтобы запить.       — Уверен? — доктор Цзян на секунду остановился, кинув на мальчика заинтересованный взгляд. — Лекарство от температуры. Не хочешь пить, значит, придётся делать укол. — На его губах мелькнула та самая не хорошая, не добрая улыбка. Он отставил графин и сделал пару шагов к кушетке, поставив наполненный наполовину стакан поближе к Вэй Ину, чтобы тому было легко дотянуться. Сашка сразу затих и не веря смотрел на врача. Неужто тот говорил правду? Но и микстура почти наверняка должна была быть какой-нибудь горькой, просто потому что других не выпускали. Вкусными были лишь витаминки. Одни такие жёлтые, маленькие и кислые, словно дроблённый лимон. А другие большие и сладковатые, имеющие форму таблетки.       — А она вкусная? — без особой надежды спросил Саша, наблюдая как доктор подходит ближе с той баночкой и ложкой. Хотелось отвернуться, сжать губы в тонкую линию, но предложенная альтернатива была ещё менее вдохновляющей.       — Обычная. Открывай рот. — Несколько долгих секунд Сашка смотрел на вязкую, густую коричневую жидкость, заполнившую собой всё пространство столовой ложки. Он всё же нерешительно открыл рот, и в ту же секунду ложка чуть ударилась о зубы, в рот потекла та самая вязкая жидкость. На вкус она была, как Саша и ожидал, с заметной горечью, что чуть щипала язык. Она обволакивала нёбо, к горлу подступала противная тошнота.        — Глотай. Не держи во рту.       А так хотелось просто выплюнуть и после как минимум сполоснуть рот, если не почистить зубы. Он устремил умоляющий взгляд на стакан воды, но Вэй Ин лишь покачал головой, сказав, что даст после того, как глотнёт. Это была длительная борьба с рвотным рефлексом и с трудом, может, через минуту, когда горечь проникла в каждый уголок рта, Сашка с заметным усилием смог глотнуть. Задачу ещё осложняла боль в горле, но этот момент, похоже, никого из взрослых не беспокоил. Поданная наконец вода оказалась противно-тёплой. Сашка с жадностью сделал несколько больших глотков, но от того подступающая тошнота лишь обострилась. Но Вэй Ин никак не отреагировал на его несчастный звук и лишь чуть кивнул, сказав, что нужно выпить всё.       — Что вы там, всё? — Вновь послышался шум воды. Цзян спрашивал, не оборачиваясь. Он вновь мыл руки. Сашка никогда не думал, что чистота так важна для врачей. Было хорошо, если он сам мыл руки, придя со школы, и то лишь после кратного напоминания деда, что не пускал к столу без этого. Но ответом были ему лишь шумные глотки и втягивание носом воздух. Сашка всё ещё мог чуть-чуть дышать. Пока мог, но больше не делал этого рефлекторно. Наверняка при сильном стрессе и сердце сделало бы парочку неровных «тук-стук», но лишь пара дней в этом месте и все рефлексы, свойственные живым, в том числе рвотный, который мальчик ныне так хорошо ощущал, все неконтролируемые сознанием процессы отомрут, оставив лишь потребности. Потребности в пище, в отдыхе и сне, потребности в лечении болезней и ран. Проще говоря, оставив всё самое неприятное, что могло быть у живых. Тихий стук стакана о подоконник. Цзян обернулся, вытирая руки насухо полотенцем, и попросил:       — Проводи его в пятую палату.       — Сам не можешь? — Вэй Ин поднялся, спуская мальчишку с колен. Он чуть потрусил ногами, словно разминая затёкшие за прошедшее время колени. — Сколько время? Часов двенадцать будет? У меня уже обед.       — Без двадцати, — доктор бросил короткий взгляд на часы на запястье. — Проводишь и иди на все четыре стороны. Мне нужно заглянуть к ещё одному человечку… — это он уже говорил будто для себя. — Температура высокая держится уже неделю… Оттуда, — он красноречиво опустил взгляд вниз, — постоянно идёт плохая энергетика и проклятья. Молись, Вэй Ин, чтобы лекарство помогло. Не то моя проблема станет и твоей тоже.       — Кхм… Видишь, Сашка, — проводник взял за руку мальчика и повёл к выходу, не весело усмехнувшись, — О вас либо хорошо, либо ничего. А если плохо, то вам становится хуже. Умереть-то уже не умрёте, — продолжал он, ведя мальчика по коридору. Саша слушал его с большим вниманием и интересом. Он даже учительницу в школе никогда так не слушал. — Но скверно чувствовать себя никому не нравится.       — Я… умер что ли? — почему-то именно сейчас, идя по-пустому и тихому больничному коридору, где на пути лишь изредка встречались незнакомые девушки в белых халатах, Сашка задал, пожалуй, самый важный вопрос. Но Вэй Ин даже не сбавил шагу и не присел, чтобы ответить на вопрос, смотря мальчику прямо в глаза.       — А ты сам как думаешь? — было единственным, что он сказал. Дальше Саша шёл, смотря себе под ноги, понурив голову. Нельзя сказать, что для него это было шоком. Просто было грустно от осознания самого факта. От понимания того, что маму, за которой он всегда так скучал и ждал каждой встречи, он больше никогда не увидит. Поток мыслей и жалости к себе перервал короткий стук в дверь. Вэй Ин из вежливости постучал в дверь палаты и, улыбнувшись, заглянул внутрь.       — Так, ребята, я вас немного побеспокою. — Голос у Вэй Ина был добрым, весёлым, именно таким, каким Сашка его услышал тогда, когда он впервые появился в его комнате. Он легко подтолкнул мальчика в палату и вошёл сам, неплотно прикрывая дверь. На вошедших с интересом уставились три пары детских глаз плюс-минус Сашиного возраста, только один мальчик с такими же черными, как у Вэй Ина, волосами и узким разрезом глаз, с желтоватой кожей, казался ощутимо старше.