Journalist 274: Echos der Zeit

2024 год Южная Корея, Чолла-Пукто, Деревня Пёнхан       Хосок прибыл в Пёнхан в три часа дня. Он был зол и раздражён из-за того, что дорога выдалась не такой удачной и комфортной, как ему хотелось бы. В поезде всё было просто прекрасно, а вот в городе, неподалёку от деревни, ему сказали, что автобусы в Пёнхан ездят раз в четыре часа.       «Клянусь, поезда в Германии ходят лучше», — подумал Хосок, когда после двухчасового ожидания ему сообщили, что автобус задерживается ещё на час.       Пришлось обойти весь вокзал, чтобы найти таксистов, с которыми Хосок даже поругался из-за большой цены. В конечном итоге, выбив себе скидку в жгучем споре, Чон отправился в деревню на такси. Всю дорогу Хосок переписывался с Намджуном, который лишь смеялся над его удачной поездкой и напомнил, что говорил воспользоваться своей машиной. Чон бы с радостью поехал на машине, только вот перспектива кататься по всей Корее самостоятельно его не прельщала, машина существовала лишь для Сеула, а для других поездок были поезда и автобусы.       Таксист затормозил перед домом, ограждённым забором, и обернулся к Хосоку, сообщив, что они прибыли по адресу. Чон расплатился, вышел из машины и забрал свой багаж. На нём сегодня была зелёная футболка, синие джинсы с белыми пятнами и бежевые кроссовки.       Достав телефон из кармана, он включил камеру и сфотографировал забор из камня и виднеющуюся за ним крышу дома. Всё было выполнено в традиционном стиле и отличалось от других построек в деревне, которые Хосок успел заметить, пока ехал сюда. Он подошёл к воротам и обнаружил, что они закрыты. Домофона не было, как и камеры видеонаблюдения, похоже, что дом почти не был оснащён современными технологиями, и Чон надеялся, что хотя бы электричество они провели.       Оставалось только звонить тому человеку и просить его впустить Хосока на территорию дома. Через десять минут перед ним появился молодой парень в строгом чёрном костюме из дорогой ткани, волосы у него были русыми, а в ухе серебряная серёжка, звенящая при каждом его движении. Парень посмотрел на часы на своём запястье, а затем чётким голосом произнёс:       — Добро пожаловать в резиденцию семьи Мин.       Он не поклонился, а в голосе не было и грамма уважения или приветствия. Этот человек не был рад видеть здесь Хосока, и он понял, что не стоит готовить себя к тому, что другие будут с ним почтительны, а потому можно было не прятаться за маской дружелюбия и приступить к работе уже сейчас.       — Кто вы? — спросил Хосок.       — Я дворецкий, моё имя Пак Чимин, вы можете обращаться ко мне по имени, — ответил Чимин, а после развернулся и пошёл по дорожке между декоративными кустарниками к маленькой лестнице из пяти ступеней, ведущей к дому.       Хосок с удивлением заметил, что рядом с кустарниками крутились люди, которые обстригали лишние веточки. Ещё одну девушку с подносом он заметил на террасе, а пара мужчин скрылась за углом дома. Чон будто попал в дораму; униформа прислуги напоминала традиционную одежду, волосы у девушек были собраны в идеальные пучки, никаких украшений с первого взгляда он не заметил. Лишь Чимин был одет в современный костюм, что очень сильно выделяло его на фоне других.       Сам дом был трёхэтажным и довольно большим. Он напоминал скорее храм, нежели дворец. Преобладали коричневые и бежевые оттенки, и хотелось поскорее попасть внутрь, чтобы изучить каждую комнату, ведь казалось, что мебель здесь тоже не менялась со старых времён. Удивительное зрелище.       Глаза бегали от одного угла дома к другому, изучая каждую деталь не для статьи, но для себя. Возможность прожить здесь месяц показалась ему настоящим даром, и даже всё раздражение после дороги улетучилось. Он не заметил, как Чимин остановился и развернулся, чуть не врезавшись в него, но вовремя отступил назад, наткнувшись на собственный чемодан.       — Господин Чон, я хотел бы попросить вас не мешать персоналу работать. Они нездешние и не смогут помочь вам, — произнёс Чимин, сомкнув руки за спиной. — Левое крыло для персонала, вам туда вход запрещён, вы будете жить в правом крыле вместе с господином Мином. Я покажу вам свою комнату, но после двенадцати попрошу не беспокоить.       От тона Чимина становилось не по себе. У него был нежный, даже бархатный голос, но сквозил от него холод, раздражение и презрение, что удивительно, ведь Хосок только прибыл и даже не успел ничего сделать.       — Да, хорошо, — ответил Хосок. — У вас тут есть интернет и электричество?       — Разумеется, — кивнул Чимин.       — В таком случае, почему я не заметил камер?       — За всю мою жизнь сюда никто не пытался проникнуть, однако камеры имеются, и все они находятся в доме, где хранятся ценные вещи.       — Почему только в доме? — вскинув брови, поинтересовался Хосок.       — Распоряжение покойной госпожи Ким.       — Тут кто-то жил всё это время? — пользуясь моментом, спросил он.       Чимин развернулся, поднялся по ступенькам и направился к дверям, но ответил:       — Все эти годы здесь жила только моя семья.       Взгляд Хосока зацепился за красивые светильники по обе стороны от дверей, но интерьер можно было рассмотреть и позже, поэтому он сосредоточил всё своё внимание на Чимине.       — Почему только вы?       — Покойный господин Джэюн доверил моему отцу свою резиденцию, — ответил Чимин, пропуская Хосока внутрь.       — Могу ли я поговорить с вашим отцом?       — Конечно, после ужина я могу сопроводить вас к его могиле, и, опережая ваш следующий вопрос, я не намерен помогать вам в написании этой статьи, ведь это не входит в мои обязанности. Благодарю за понимание!       Чимин явно показал, что не был настроен на дальнейший разговор, и Хосок решил не торопиться, чтобы не вызвать ещё больший гнев со стороны дворецкого. Мало ли что сделает: соль в чай насыплет или стекло в тапочки подкинет, всяких людей полно, а Чимин не выглядел как один из тех, кто не прибегает к рукоприкладству, хоть и выглядел на первый взгляд довольно хрупко и невинно.       Взгляд дворецкого перемещался на интерьер, и Чон открыл рот в немом удивлении. Кимы действительно были богатой семьей. Время будто застыло. Высокие потолки, в некоторых комнатах встречалось ковровое покрытие, деревянная мебель с резными узорами и позолотой, дорогие картины и ткани с орнаментами. Чимин провел быструю экскурсию по дому, а Хосок даже не задавал вопросов, он словно оказался в музее.       Комната для чаепития была самой большой, находилась рядом с огромной кухней, на которой хозяйничал только один повар, и занимала большую часть этажа. Большие подушки, лежавшие вокруг деревянного стола, который стоял в самом центре комнаты и был окружен вазами и искусственными деревьями. Канва в этой комнате была не для перегородки, но для украшения, ведь на бумаге была нарисована сакура, чьи ветви стремились вверх к потолку.       Одни комнаты походили на ту, в которой пили чай, а другие стыдливо скрывались за дверями, чтобы стиральные машины и сушки не разрушали атмосферу старой Кореи времен Чосон. Чимин показал малую гостиную, выход на террасу и указал, в какой стороне Хосок мог найти маленький сад с беседкой. Особым удивлением стала конюшня с двумя лошадьми, которые паслись на территории дома.       На втором этаже располагались сразу несколько закрытых для входа комнат, это были спальни почивших хозяев и кабинет главы семейства. Там же были расположены две ванные комнаты, которые удачно скрывали все современные элементы декором. В комнатах даже электрические светильники были сделаны в виде свечей и традиционных фонариков. Выглядело это просто невероятно, но от мысли, что на это потратили целое состояние, стало не по себе. На этом же этаже была расположена спальня Хосока, однако он не вошел в нее, оставил рядом с дверью чемодан и последовал за Чимином, который указал рукой на лестницу и строго проговорил:       — На третьем этаже комната господина Мина, библиотека и рабочий кабинет, прошу туда без сопровождения не подниматься. Моя комната находится рядом с лестницей, не ошибетесь, — он указал рукой на дверь, напротив которой стоял. — Если это все, я вернусь к работе.       — Откуда у этой семьи столько денег? — все еще рассматривая интерьеры, спросил Хосок.       — Господам Ким принадлежит эта деревня, хоть население небольшое, но весьма выгодный выигрыш. А господа Мин — потомки правящей семьи, в деньгах они не нуждались даже после разделения страны на двое.       — Ты сказал выигрыш?       — Отец рассказывал, что один из почивших господ выиграл эту деревню и резиденцию у чиновника еще при Его Величестве Ёнджо-тэване, в тысяча семьсот тридцать первом году.       — Весьма занятно, — размышлял вслух Хосок.       — Господин Мин прибудет через час, — взглянув на часы, проговорил Чимин. — Я оповещу вас, если вы желаете с ним встретиться, а сейчас мне пора.       Чон закивал головой, а потом проводил дворецкого взглядом. Все же странный он человек, однако что-то подсказывало, что все в здешних местах такие.       Хосок прошел к своей комнате, открыл дверь и закатил чемодан следом за собой. Спальня была просторной, разделенной канвой, украшенной причудливыми рисунками, на две зоны: рабочую и спальную. В рабочей зоне на ковре с традиционными узорами стоял низкий стол, а перед ним лежали подушки.       Лампы стояли по обе стороны от стола, а около стены находился пустой шкаф для книг. О постоянной уборке говорило полное отсутствие пыли. В спальной зоне лежал матрас, застеленный красивым бельем из дорогой ткани, рядом маленькая тумбочка, на которой стоял декоративный цветок. Шкаф для одежды находился в углу, рядом с тумбочкой с множеством ящиков разного размера, а на самой маленькой тумбе для обуви лежала записка с паролем от интернета. Лишь тогда Хосок принялся искать розетки и, к своему удивлению, обнаружил их в виде отверстий в стене. Они выглядели, будто кто-то пробил дерево отверткой, но черный квадрат вокруг свидетельствовал, что Чон отыскал доступ к электричеству.       Со своим спортивным стилем одежды Хосок чувствовал себя неловко, но других вещей у него не было, а потому в окружении дорого одетых людей ему пришлось быть похожим на гопника, который потерялся среди аристократов. Даже несмотря на приличную сумму на карте, Чон осознавал, насколько беден, ведь первое время боялся даже коснуться постельного белья.       Когда первое впечатление немного отпустило, и Хосок перестал ощущать себя лишним в комнате, он принялся разбирать вещи и начал со своего нового рабочего места. Сначала ему показалось, что оно слишком маленькое, но потом, когда ноутбук стоял на столе в окружении разных бумаг, он понял, что размер стола был идеальным. Совершенно случайно Чон заметил вырезанное имя «Ханыль» и, судя по тому, что он знал, это имя младшей сестры того самого Тэхёна. Хосок провёл пальцами по надписи, а потом поднялся с мягких подушек, чтобы продолжить раскладывать вещи по новым местам. 1974       Юная госпожа Ким Ханыль старательно вырезала собственное имя на столе, который совсем недавно принесли в её комнату по указу старшего господина Кима. Она касалась кончиком языка уголка губ и сжимала свободной рукой волосы, чтобы те не мешали, падая на лицо. Минхао, стоявший около дверей, с тревогой смотрел на неё, опасаясь, что острый предмет в её руках может навредить.       Он пришёл позвать Ханыль на обед, но застал её с ножом в руках и широкой улыбкой ещё до того, как она приступила к своему занятию. Она заявила, что в любом случае вырежет имя на лаковой поверхности, но если Минхао так переживает, то он может остаться и проконтролировать сохранность каждого пальца на её руках. Выбора не было, пришлось согласиться на эти условия.       — Госпожа Ханыль, мне беспокойно, что вы поранитесь, — наконец-то произнёс дворецкий, делая шаг к рабочему месту.       — Дворецкий Пак, я обязана оставить на этом предмете своё имя, чтобы брат точно знал, что он принадлежит мне, — медленно ответила пятнадцатилетняя девчушка.       — Я уверен, что господин Тэхён просто дразнит вас, прошу вас, прекратите.       — Закончила! — воскликнула Ханыль, подскочив на ноги.       В её руке всё ещё был нож, которым в порыве радости махнула девочка. Минхао, в свою очередь, быстро сократил между ними расстояние и аккуратно забрал оружие из ладони, сразу же заводя руку за спину. Он склонился к столу и улыбнулся, кратко кивнув.       — Вышло довольно красиво, госпожа Ханыль, но впредь не крадите ножи с кухни ради подобного, — мягко произнёс он.       — Простите, но я не смогла найти другого подходящего предмета для этого.       — Конечно, я ведь не зря их прячу от вас, — ответил ей Минхао, а потом отошёл к двери и постучал. Несколько служанок зашли в комнату юной госпожи с одеждой и расческами в руках. Дворецкий взглянул на карманные часы и тяжело выдохнул, качая головой. — Вы опаздываете на обед, поэтому следует поторопиться.       Ханыль ненавидела собирать свои волосы в долгие причёски и ещё больше не любила менять наряды для прогулок в саду на платья, в которых было положено появляться на обеде. Каждый раз Минхао наблюдал за её недовольным выражением лица и улыбался в ответ, ведь понимал её лучше, чем казалось. Он родился в этом доме и с самого детства был приучен к форме, в которой из года в год менялся лишь размер. Со временем Ханыль привыкнет, как привык Минхао, и изящные платья не будут в ней вызывать столь яркие негативные эмоции.       — Дворецкий Пак, а Чонгук сегодня будет присутствовать на обеде? — спросила Ханыль, и её щеки покрылись румянцем.       — Полагаю, что да, — кивнул он в ответ. — Ваш брат говорил, что они отправятся к озеру сразу после обеда.       — Правда?! Я ведь совсем ещё не готова, они уедут раньше, чем я спущусь!       — У вас есть ещё пять минут до начала трапезы, а потому я оставлю вас.       Минхао вышел за дверь и быстрым шагом пошёл на кухню, чтобы вернуть нож на его законное место и отчитать повара, который не заметил воришку. До обеда ему нужно было провести отца, но из-за госпожи Ханыль все дела сместились на вторую часть дня, и он надеялся, что сможет ускользнуть с трапезы на несколько минут раньше.       Минхао даже немного завидовал своему старику, который смог бы повидать Корею и Китай перед смертью. А также навестил бы его матушку, которой пришлось вернуться на родину сразу после рождения сына. Он не помнил мать, знал лишь имя Айминь, которое она красивыми буквами выводила в конце каждого письма для сына. Она каждый раз писала, что очень скучает, и надеялась, что Минхао сможет повидаться с младшим братом, который тоже родился от отца, но уже в Китае.       Минхао не знал, что чувствует к матери и брату. Семья Ким казалась ему более родной, чем женщина, подарившая ему жизнь. Однако он не таил к ней обиду, знал, что выбора не было, и старался относиться с пониманием к ситуации, в которой оказался.       Весь мир для Минхао заменил резиденцию семьи Ким, из которой он крайне редко выходил даже в деревню. Он знал каждый уголок этого дома, слышал стук сердца этого места вперемешку с тайнами, живущими в этих стенах, о которых положено молчать. Ему нравилась такая жизнь, но своему ребёнку он не позволил бы застрять в Пёнхане; впрочем, он не хотел заводить детей, а потому поколение дворецких при господах Кимах закончится на нём, что к лучшему.       Минхао зашёл на кухню, положил нож на стол перед поваром и спокойным голосом произнёс:       — Следите за ножами лучше, господин Хан.       — Ой ба! — воскликнул он в ответ. — Кто ж его взял?       — Госпожа Ханыль.       — Простите, господин Пак, я вышел всего на минуту, чтобы отдать список продуктов, а ножа нет. Зачем он понадобился госпоже?       — Имя вырезать на своем рабочем столе, как и советовал сделать господин Тэхён, — усмехнувшись, проговорил Минхао.       — Благо, не поранилась, — хохотнул Хан Ёнсу, а потом поднял нож со стола и кинул его в раковину. — Обед уже готов, господа в комнате для чаепитий.       Минхао кивнул, а потом покинул кухню, направляясь в столовую, чтобы проконтролировать подачу блюд. Через четыре минуты в столовую вошли старший господин Ким в строгом костюме с элементами традиционного наряда и две его дочери — Исыль и Тухи, в бежевом и нежно-голубом платьях. Вся прислуга поклонилась, и служанки, сервировавшие стол, поспешно скрылись за дверью, оставляя Минхао наедине с хозяевами дома.       — Ханыль у себя? — поинтересовался Джэюн.       — Она спустится через минуту, господин, — ответил Минхао.       — Хорошо, — кивнул глава семейства, а после сел за стол, как и две его дочери, каждая на своё место по старшинству. — Приготовь комнату для моей сестры, она прибудет через два дня.       — Будет сделано.       — Удивительно, — недовольно возмутился Джэюн. — Она родила дочь вне брака, а выдала замуж за одного из Минов. Не очень-то переборчивы отпрыски императоров.       — Возможно, и я смогу выйти замуж за более знатного человека, чем выбранный вами жених, отец? — робко произнесла Тухи.       — Ты как молчала, так и помалкивай, выйдешь замуж за того, кого я выбрал, — ответил он дочери. — Ещё не хватало, чтобы я спрашивал у вас, за кого хотите выйти замуж, а если и спрошу, укажите пальцем на сына пастора или мясника, — Тухи опустила голову, потупив взгляд, и Минхао поджал губы от неловкой тишины. Господин Ким был добр к отцу, но судьба прислуги его не заботила, чего не скажешь о грандиозных планах на каждую из дочерей. — Минхао, твой отец уже уехал?       — Ещё нет, господин.       — Передавай, что я желаю ему удачи в путешествии и что двери моего дома всегда открыты, — без особых эмоций произнёс Ким Джэюн, и Минхао поклонился, хоть на него и не смотрели.       — Обязательно, господин.       В столовую вошла Ханыль в розовом платье и скромно собранными волосами, а спустя мгновение в другую дверь зашли господа Ким и Чон. Ханыль залилась румянцем, наблюдая за тем, как Чонгук низко кланяется её отцу. Она пыталась встретиться с ним взглядом, но господин Чон изредка смотрел лишь на господина Тэхёна.       Минхао много молчал и наблюдал, он понимал, что эти взгляды не так просты, как казалось старшему господину, он осознавал и последствия своих возможных ошибочных предположений.       Весь обед Ханыль смотрела на Чонгука, расспрашивала его об отце и картинах, которые он рисовал, а господин Чон учтиво отвечал, одаривая её скупой улыбкой. Господин Тэхён, в свою очередь, смотрел то на Чонгука, то на сестру, и для многих это был совсем незаинтересованный, даже равнодушный взгляд, как и у его отца. Однако Минхао видел Тэхёна ещё в колыбели, он успокаивал его детские истерики и помогал красть конфеты с кухни. Он знал, что в старшем сыне семьи эмоций было куда больше, чем он показывал, видел это по глазам.       Минхао казалось, что младший господин Ким смотрел на своего лучшего друга с неким трепетом и обожанием, так как старший господин смотрел на свою тяжело больную супругу, а его отец — на свою. Он закусывал внутреннюю сторону щеки, клялся себе сохранить эти предположения в тайне, даже отрицал в своих мыслях, что когда-либо задумывался, что между двумя господами могло быть нечто большее, нежели дружба.       «Даже мысль о подобном губительна, одно неверное слово, и я обреку молодого господина на ужасное.» — подумал Минхао, а затем ущипнул себя за кожу.       Минхао решил продумать распорядок оставшегося дня, пропуская мимо ушей все разговоры господ, как часто делал. Он ведь лишь тень на стене, которой необязательно высказывать собственное мнение по любому поводу.       Через двадцать минут его отпустили проводить отца, который уже не мог ждать. Минхао чуть ли не бежал, боясь упустить момент, когда он в последний раз обнимет его и услышит наставление. Отец, одетый в свою форму, стоял около хозяйской машины, которая довезёт его в ближайший большой город, откуда он отправится в Китай. Пак Ёнбом нервно крутил обручальное кольцо на пальце, высматривая сына, и, как только Минхао появился из-за угла, по-доброму улыбнулся.       Он заключил сына в объятия, прижал к себе и дрожащими из-за преклонного возраста руками погладил по спине. Минхао чувствовал запах любимых духов матушки, исходящий от отца, и это заставило его улыбнуться. Подобные чувства были редкостью.       — Береги себя и этот дом, сынок, — проговорил Ёнбом. — Это место особенное, тут навсегда останется моя душа.       — Обязательно, отец, — улыбнулся Минхао.       Отец коснулся щеки сына, и в его глазах появился блеск от слез.       — Минхао, ты точно не поедешь со мной?       — Я прожил в этом доме тридцать шесть лет и хочу пробыть тут ещё столько же, — ответил он и не соврал. Его место было тут, среди семьи Ким. В этом доме была стабильность, безопасность и достойный уровень жизни, чего ещё желать в это неспокойное время. Если Минхао уйдёт, подобную работу уже не сможет найти.       Отец кивнул, по его щеке покатилась слеза, а потом Ёнбом сел в машину и махнул сыну рукой. Минхао стоял в стороне, словно солдат, по-другому после стольких лет службы при господах уже не умел. Его распирала грусть, но он не обронил ни слезы, наблюдая за тем, как ворота отворились перед уезжающей вдаль машиной. 2024        Юнги был в Пёнхане в первый и последний раз. Он бы вообще не приехал сюда, если бы мог. Каждый в этой забытой Богом деревне косился на него, как на врага, а разговаривал с пренебрежением. Деревня выросла в численности населения, что случается очень редко. Юнги бы называл это место маленьким городком, но, видимо, людей было недостаточно для смены названия населенного пункта. Главной причиной приезда в Пёнхан стало наследство горячо любимой бабушки, которая своим наследником выбрала Юнги, а не его мать. Ну и, конечно же, её глупое желание, чтобы газетная крыса начеркала свою статью про его предка, который будто бы убил пятерых девушек.       Юнги не особо задумывался, правда это или нет, он предпочитал верить рассказам бабушки, которая защищала честь семьи, как могла. Юнги хотел, чтобы этот случай остался в прошлом и не преследовал семью, словно стервятник свою жертву. Тэхён действительно мог убить, люди — жестокие существа, а особенно после службы в элитных войсках, которые в то время часто участвовали в тайных операциях. Даже если Тэхён не виновен или жив, Юнги не верил, что Чон действительно собирался разбираться, как все было на самом деле. Ему нужна была сенсация, громкий заголовок, а не правдивая история. Эта крыса перевернёт любые слова, чтобы статья наделала шуму, но Юнги не позволит ему даже коснуться истории их семьи.       Как только все документы будут готовы, весь фарс закончится, Юнги вернётся в Тэгу, займётся своим бизнесом, а Хосок с пустыми руками укатит в Сеул.       Чон Хосоку вообще не стоило появляться в Пёнхане, это всё его не касалось, как и других людей. Юнги позвонил ему, потому что мать надавила на жалость словами, что он разочарует бабушку, если не исполнит её последнюю волю. Так себе желание перед смертью: узнать, был ли твой племянник убийцей. Лишь скончалась с муками от сомнений, лучше бы ушла из жизни с твердой верой в то, что её семья свята и невинна, что спорно даже без наличия убийц в роду.       Двухместная Феррари бордового цвета подъехала к открытым воротам, около которых стоял Чимин, смотрящий на часы. Юнги въехал во двор, заглушил машину, достал из одного уха наушник и вернул его в белый кейс. Он зачесал длинные черные пряди назад, а потом поднял со свободного сидения телефон, очки и черную кожаную папку с документами. Одет Юнги был официально — в черную рубашку и брюки, он бы с радостью сменил их на свободную футболку и спортивные штаны, но на встречах нужно было выглядеть достойно, как всегда учил отец.       Чимин открыл дверь раньше, чем Юнги успел это сделать, и ему стало неловко. В его доме была только горничная, которая вытирала пыль и мыла посуду, а прочее Юнги с детства приучен был делать сам.       — Пожалуйста, не делай так, — проговорил Юнги, глядя на дворецкого. — Я тебе не начальник.       — Но вы мне платите, господин, — недоуменно произнёс Пак.       — Давай признаем, в этом доме я хозяин только по документам, — выходя из машины, ответил он. — Скольких Минов или Кимов ты видел в этих стенах за все годы твоей работы тут?       — Вы первый.       — Вот и я о том же, — кивнул Юнги. — Прости, что я как снег на голову, да ещё и с непрошеными гостями.       — Господин Мин, — начал Чимин, но его прервали.       — Лучше по имени.       — Господин Юнги, — не то, что он рассчитывал услышать, но даже это лучше, — для меня честь быть дворецким в этом доме. Я родился тут и рад, что законный владелец посетил резиденцию.       — Мне ожидать продолжения? — поинтересовался Юнги, глядя на Чимина, от которого веяло официозом и дискомфортом.       — Журналист, — даже в столь коротком ответе Юнги почувствовал всё недовольство Чимина присутствием Хосока на территории дома. — Я смею ставить вас перед фактом, что не намерен впускать его в комнаты, которые хранят в себе документы и записи покойных господ.       Юнги понимающе кивнул. Хоть он и не знал причин такой позиции, но осознавал, что это решение было обосновано.       — Ты веришь в то, что он убил тех девушек?       Чимин кивнул, отводя взгляд.       — Однако мой отец не верил, — добавил он чуть позже.       — В любом случае, это не имеет значения сейчас, спустя пятьдесят лет, — проговорил Юнги, а затем направился к дому.       — Родственники жертв всё ещё живы, и для них это имеет значение, — ответил Чимин, следуя за Мином. — Статья принесёт им только боль, а жизнь в этом доме сделает более невыносимой. Люди, даже приезжие, они до сих пор обходят это место стороной, и мы сталкиваемся с большим негативом каждый день. Рана свежа, а допросы от господина Чона, как солёная вода.       — В таком случае я продам это место, — кинул через плечо Юнги, а потом хмыкнул. — Охуенное решение, не так ли?       Чимин затих, и Юнги понял, что задел за больное. Похоже, только для него эта постройка не представляла никакой ценности, кроме исторической. Он не мог винить себя в том, что ему было плевать, ведь это было настолько же нормально, как и дышать. Что он мог исправить сейчас? Его деньги не воскресят их дочерей или сестёр, к тому же и семья Ким потеряла одну из дочерей. Была бы воля Юнги, он бы продал эту резиденцию сразу после того, как Тэхён повесился. Даже тупому было бы понятно, что жизнь в этом месте превратится в кошмар. Везло, что люди просто молча презирали, а не пытались спалить это место. Видимо, тоже считали его своей исторической ценностью с легким привкусом убийства.       Юнги прошёл в комнату для чаепитий, сел на подушку и достал из папки документы. Чимин учтиво принёс ноутбук, а после Юнги отпустил его, ведь не привык иметь круглосуточное наблюдение. Заниматься делами вышло недолго, одиночество прерывала газетная крыса, которая вылезла из своей норки и прибежала разнюхивать информацию. Ему не повезло, что единственное, на что не наплевать Юнги — это его семья.       Можно ли было Юнги судить за подобное отношение к жизни? Конечно. Другие ведь тоже люди с жизнями и трудностями, только вот как это касалось Юнги? Думать и беспокоиться следовало о себе и своих близких, ведь только это имело значение.       «Жаль, что я не могу стереть родословную своей бабушки, чтобы их грехи не омрачали моё наследие», — подумал Юнги, косясь на Хосока, который напористо шагал к столу.       Журналист сел напротив Мина и сложил руки в замочек, после чего уложил на них подбородок. Не отрываясь от документов, Юнги поинтересовался:       — Что вам угодно, господин Чон?       — Я бы хотел получить ключи от закрытых комнат, господин Мин, простите, не знаю вашего имени, — ответил он.       — Я не понимаю, о каких ключах речь, — потянул Юнги, оставляя подпись на дубликатах.       — Возможно, вы забыли, но я тут не для того, чтобы наслаждаться интерьером, — с грубостью проговорил Хосок. — Мне нужно вести расследование.       — Бога ради, я ведь не мешаю вам это делать.       — Господин Мин, большая часть комнат закрыта на ключ, я рассчитывал, что вы поможете мне туда попасть.       Юнги поднял взгляд, посмотрел на явное раздражение, которое старательно прятали за улыбкой. Он и сам снисходительно улыбнулся, переходя на тон, который про себя называл "для тупых".       — Я не обязан оправдывать ваши надежды.       — Но вы сказали...       — Да, я сказал, что вы можете жить в доме и играть в пиздатого детектива слэш журналиста, но про предоставление информации я не упоминал, а вы допустили ошибку, не уточнив. Разве я не прав?       Журналист изменился, его якобы дружелюбная улыбка сползла с лица и сменилась недовольной гримасой. Он понял, что с Юнги не получится, как с другими. Глаза Хосока прожигали его насквозь, Юнги даже чувствовал жжение на своем лбу, но продолжал улыбаться. Ему нравилось наблюдать за злостью людей, чаще всего именно в злости они показывают настоящих себя. Возможно, Хосок пройдёт проверку, докажет, что добросовестно выполняет свою работу, и получит плюшку в виде ключей от кабинета Ким Джэюна, может быть, Юнги смилуется настолько, что откопает в закромах и дневники самого Тэхёна, однако сейчас это было маловероятно.       — Oh, die Entscheidung, mich zu verarschen, war verdammt clever, du verdammter Scheißkerl.       — Во-первых, я понимаю немецкий и говорю на нём не хуже вас, во-вторых, сам ты уебок, а в-третьих, твои ожидания равно твои мозговые заебы, которые касаются меня в последнюю очередь, — медленно проговорил Юнги всё таким же спокойным голосом.       Он старался не материться, но мат, подобно болезни, захватил его почти сразу, как Юнги научился говорить. Случайно услышав, повторял раз за разом, а после слушал от матери, что нецензурная лексика не для его статуса. Откровенно говоря, до сих пор выслушивал, но уже это было безразлично.       Юнги получал уникальную возможность наблюдать, как удивление, паника и принятие проносятся на лице человека, который только что облажался, надеясь, что его не поймут. Это было довольно забавное зрелище, которое заставляло улыбнуться ещё шире. Было бы интересно услышать мысли человека напротив, ведь в его глазах было видно, с какой скоростью крутились шестерёнки в мозгу, чтобы сообразить, что делать дальше.       Юнги не был зол из-за этих слов, не впервые его оскорбляли, и уж точно это не последний раз. Он привык и научился пропускать подобное мимо ушей, конечно, если эти слова не произносил один из сотрудников. Они обязаны были проявлять уважение из-за того, что Юнги платил им минимум, который для большинства являлся максимумом. На Хосока распространялись поблажки, ведь он выглядел забавно, когда удивлялся и паниковал.       — Могу повторить это и на корейском, — неожиданно дерзко кинул Хосок, закатывая глаза. — Какого хрена я тащился сюда из самого Сеула, если ты мне палки в колеса вставлять надумал? Думаешь, без тебя жизнь скучная?       «Именно сейчас он выглядит таким живым и настоящим», — подумал Юнги.       — Я не давал согласия на неформальное обращение ко мне.       — Слово «уебок» сближает, блять, да и я готов поспорить, что старше тебя, — злобно проговорил журналист, подпирая голову рукой.       — Мне двадцать три, — спокойно сказал Юнги, закрывая ноутбук.       — Пять лет разницы, мудила, можешь звать меня хёном, — Хосок тяжело выдохнул и отвёл взгляд, а после резко заломил брови в удивлении. — Двадцать три? — с недоумением он снова посмотрел на Юнги, который кратко кивнул. — Ты старший в семье?       — Младший, у меня есть сестра.       — Ха, жаль она тебе мозги не вправила, — ответил Хосок, после чего поднялся и почесал затылок. — Ладно, пойду вещи соберу.       — Уже уезжаете, господин Чон? — без доли наигранности спросил Юнги, удивляясь.       — Будто ты мне позволишь тут жить после того, как я назвал тебя уебком.       — Бога ради, не бери на себя лишнего, меня не так просто оскорбить, — на этот раз закатил глаза уже Юнги. — Я не собираюсь тебя выгонять или мешать, но и помогать не стану.       — Почему это? — выгнув бровь, спросил Хосок.       — Я уже говорил, это воля моей покойной бабушки.       — Ты, видимо, её сильно любил, — уже без издевки или злости сказал журналист, и Юнги охватила горькая печаль, которая прахом осела на плечах.       — Да, любил, — поднимаясь, ответил он.       — Соболезную.       — Обойдусь, — произнёс Юнги, после чего собрал бумаги, поднял ноутбук и направился к выходу из комнаты.       Юнги действительно любил бабушку, как любит всю свою семью. Его любовь была своеобразной, холодной, но искренней и проявлялась в поступках, а не словах. В день, когда Хосок позвонил в их дом, бабушку госпитализировали. На следующий вечер она умерла, прошептав, что хотела бы, чтобы все знали, что её племянник не убийца. В тот день Юнги был на работе, врачи сказали, что состояние бабушки стабильно, что скоро она будет дома, и он потерял возможность попрощаться с ней, сделав неверный выбор.       Он вышел на террасу, сел на ступеньки и отложил свои вещи в сторону. Взгляд поднялся к небу, и Мин почувствовал, как подступают слёзы. Если журналист использует информацию, которую мог предоставить Юнги, неверно, он подведёт бабушку, позволит всей Корее узнать, что его семья связана с убийцей. Юнги стер слезу с щеки безымянным пальцем и вдохнул полной грудью, отгоняя от себя надоедливые мысли.       Оставив вещи на террасе, он поднялся на ноги, пошёл к конюшне, около которой был маленький сад с беседкой. Юнги ещё не был тут, но знал, что на территории паслись две лошади, которые от лица семьи Мин когда-то участвовали в скачках.       Юнги взял из ведра у входа два яблока и прошёл внутрь конюшни. Лошади его пугали, но по какой-то причине ему хотелось увидеть их. На загонах висели таблички с именами, Юнги остановился перед одной из них и прочитал.       — Киари, кобыла пяти лет, — он кивнул, а после дернулся, когда лошадь резко высунулась из загона.       Юнги попятился назад, внутри него возникла тревога и лёгкая паника. На дрожащей руке он протянул кобыле яблоко и сделал неуверенный шаг вперёд. Киари фыркнула, ведь не могла достать до лакомства, Юнги всё ещё стоял далеко.       — Вот чёрт, — прошипел себе под нос Мин и подошёл ближе.       Кажется, что кобыла смотрела на него, как на дурака, она опять фыркнула, а потом наконец-то съела желанное яблоко. Юнги почувствовал, как его руки касается язык животного, а сок яблока брызнул на кожу, но не отходил от загона, наблюдая за реакцией лошади. Киари сделала движения, похожие на поклон, и Юнги нашёл в себе силы прикоснуться к её морде. Кобыла белого окраса с коричневым пятном прямо между глаз, её грива была вычесана и заплетена в лёгкие косы, не у каждой девушки Юнги видел на волосах подобный блеск. Киари терлась об ладонь, но, поняв, что второе яблоко ей не собираются отдавать, отвернулась от Юнги.       Обернувшись к загону напротив, у Юнги чуть не остановилось сердце. Оказалось, всё это время на него внимательно смотрела другая лошадь. Он ругнулся и закрыл глаза, тяжело вздохнув, но перевести дыхание не дали, лошадь заржала, и страх вновь зародился внутри Юнги. Он неуверенно приблизился и протянул руку с яблоком вперёд. На табличке было написано, что это жеребец, брат Киари по кличке Бадд.       Его грива была короче гривы Киари, а окрас был угольно-черным. Как только жеребец съел своё яблоко, отвернулся, не позволив к себе прикоснуться. Юнги вскинул брови и фыркнул, чем привлёк внимание Бадд, который недовольно махнул головой. 1974       Тэхён похлопал Киари по шее, а после прошёл вглубь конюшни, чтобы забрать оттуда свой белый велосипед. Чонгук наблюдал за ним, стоя в стороне, он старался не улыбаться, опасаясь, что это заметят, хоть поблизости и не было никого. Сегодня Тэхён хотел научить его кататься на велосипеде, но Чон не был уверен, что они вообще вспомнят об этом, как только окажутся около озера.       — Бежим, — сказал Ким, приближаясь к Чонгуку.       Чон схватил свою сумку, в которую сложил альбом с красками и Библию. По просьбе Тэхёна он взял в руки и его футляр со скрипкой.       Чонгук побежал вслед за Тэхёном, который подкатил велосипед к уже открытым воротам и сел на него, ожидая, пока Чонгук устроится сзади. Чон перекинул сумку через плечо, сел на велосипед, он крепко держался за сидение Тэхёна и обнял свободной рукой скрипку, чтобы по случайности не повредить её.       Дворецкий Пак проводил их улыбкой, а после закрыл ворота. Тэхён старательно крутил педали, кидая взгляды на Чонгука через плечо. Чон улыбался, чувствуя, как ветер щекочет его лицо. Они проехали через большую часть деревни, а потом, когда поблизости уже не могло быть людей, Чонгук коснулся талии Тэхёна, обнял его одной рукой и прижался щекой к спине. Только тогда послышался смех Тэхёна, который лишь ускорил движение ног, чтобы как можно скорее добраться к озеру.       — Я научу тебя кататься, vita mea, — прокричал Тэхён, касаясь руки Чонгука на своей талии.       — Сразу после того, как я нарисую пейзаж, — ответил Чонгук так же громко, чтобы его точно услышали.       Несколько болезненных кочек и Тэхён затормозил около дерева. Чонгук поднялся первым, а после пошёл к месту, где всё ещё лежало покрывало, которое они забыли убрать. Он бросил на траву свою сумку, а после аккуратно положил на одеяло футляр. Поднявшись на ноги, Чонгук обернулся к Тэхёну, собираясь сказать, что сегодня жарче обычного, но ему не дали этого сделать.       Тэхён обхватил лицо Чона обеими руками, притянул его к себе и поцеловал. Жадно и ревностно, будто бы пытаясь доказать им обоим, что подобные отношения могут связывать их только друг с другом. Тэхён всегда был ревнивым, что забавляло Чонгука, который поводов не давал, в такие моменты взрослый парень казался ребёнком. Он стремился получить подтверждение убеждению, что его «vita mea» принадлежит только ему.       Чонгук ответил на поцелуй, вновь обняв Тэхёна за талию и прижимая к себе. Постепенно ревность и грубость сменились успокоением и нежностью, а когда Тэхён всё же отстранился, желая набрать воздуха в лёгкие, Чонгук, закрыв глаза, прижался лбом к чужому.       — Я бы с радостью поцеловал тебя на глазах у Ханыль, чтобы она перестала лепетать про ваше светлое будущее и красивых детей, — злостно проговорил Тэхён, и Чонгук засмеялся, уткнувшись в изгиб его шеи. — Эй, не смейся, мне тошно от этих разговоров.       — Вчера её влюблённость в меня тебя не смущала, — ответил Чонгук.       — Вчера всё было иначе.       — Меня не интересуют девушки, — прошептал Чон, ведя носом по шее Тэхёна и вдыхая сладкий аромат его дорогого парфюма. — Чего не скажешь о тебе.       Тэхён коснулся подбородка Чонгука, сжал его и заставил отстраниться, посмотреть в глаза. Он смотрел пристально, Чонгуку казалось, что в зрачках Кима танцевали огни, которые могли спалить их обоих, обратив в прах.       — Меня не интересует даже эта жизнь, — серьёзно сказал он. — Только ты.       — Я бы хотел родиться в то время, когда это будет нормальным, — ответил Чонгук.       — Возможно, в следующей жизни, ведь наши души бессмертны.       — В нашей новой религии реинкарнации не существует.       — Мне плевать, — хмыкнул Тэхён, а после их губы вновь встретились в полном чувств и переживаний поцелуе.       Рука Тэхёна переместилась с подбородка на шею. Они были настолько близко, что могли чувствовать, как бьются их сердца. Язык Чонгука скользил по губам Тэхёна, который надавливал на шею, сжимая рукой кожу. Внизу живота тянуло от возбуждения. Чонгук был на грани, если они продолжат, то про любые занятия, которые служили причиной посещения озера, можно будет тут же забыть, ведь ясный разум покинет их.       Ким оторвался от Чона первым всего на секунду, чтобы шумно вдохнуть. Он собирался вновь коснуться мягких и опухших после поцелуев губ, но встретился с ладонью и недовольно распахнул глаза, выгнув бровь.       — Нас ждёт рисование и скрипка, — тяжело дыша, проговорил Чонгук.       — Правда? — недовольно спросил Тэхён, после чего укусил кожу на ладони Чона.       Чонгук шикнул и отдернул руку, после чего сжал ладонь в кулак и, сощурившись, взглянул на стоящего напротив.       — Ты можешь соврать, но мне нужно вернуться не с пустыми листами.       — Будто бы он помнит, что ты рисовал раньше, — его голос отдавал бархатом, он специально менял тон, чтобы Чонгук ослабил бдительность и уступил. Способ не новый, поэтому уже не был таким эффективным, как в первые разы. — Ещё немного поцелуемся, а потом будем заниматься, мм?       — Ещё один поцелуй и уже я буду против того, чтобы мы останавливались, — закатил глаза Чонгук.       — Твоё желание — закон, vita mea, — с хитрой улыбкой чуть ли не мурлыкал Ким.       — Я желаю послушать твою игру на скрипке, — Чонгук собрал крупицы своей выдержки, чтобы произнести эти слова.       Он упорно делал вид, что у него не стоял, как и у Тэхёна, который сделал шумный вдох и улыбнулся, коснувшись кончиком языка уголка губы. Взгляд Кима скользнул от губ по шее и до паха. Он кивнул, после чего обошел Чонгука, чтобы опуститься на колени перед скрипкой, скрывающейся от солнца в футляре.       Когда-то Тэхён сказал Чонгуку, что тайные встречи — довольно возбуждающее мероприятие, ведь постоянная скрытность очень обостряет все эмоции и чувства. Чонгук долго не понимал этих слов, ведь даже когда они находились наедине, он долгое время старался вести себя сдержанно, даже не касался Тэхёна лишний раз, чтобы не вызвать у него недоумение. Стыд вместе со скромностью уступили место более откровенным эмоциям относительно недавно, и только тогда Чонгук прочувствовал на себе то, о чем говорил Ким.       Каждая новая встреча становилась более желанной, а расставание болезненным. Чонгук стал чувствовать запах Тэхёна на своей одежде даже после стирки, и этот аромат перебивал все прочие в доме. Ночью, когда он становился пленником греха рукоблудства, мысли о времени, которое они проводили около озера, лишь сильнее распаляли его, заставляя желать большего. Порой эмоции, вызванные существованием Тэхёна, становились настолько сильными, что Чонгуку хотелось укусить его до крови, обнять до хруста в ребрах и вовсе раствориться в нём, чтобы никогда более не разделяться. Это пугало так же сильно, как и нравилось.       Чонгук обернулся к Тэхёну, который уже успел достать скрипку и вновь подняться на ноги. Ким, стоя спиной к солнцу, закрыл глаза и глубоко вдохнул, прежде чем принять позу для игры. Его движения были спокойными и четкими, он словно сдавал экзамен, и на месте Чонгука представлял собственного отца, чтобы не допустить ошибки, а потому он отвел взгляд.       Чону казалось, что Тэхён принял свою истинную форму ангела, сошедшего с небес. Серьезный и непоколебимый, в это мгновение он был по-особенному красивым. Чонгук не мог упустить этот момент. Тэхён всего на секунду вернулся взглядом к Чонгуку, когда тот кинулся к своей сумке, чтобы достать простой карандаш и открыть альбом на пустой странице, но, убедившись, что Чон не споткнулся о собственную ногу и не упал, вновь отвернулся.       Смычок коснулся струн, а карандаш сделал первый штрих на желтой бумаге.       Тэхён был напряжён, а Чонгук вдохновлён. Он старался как можно быстрее нарисовать эскиз, ведь не знал, сколько ещё Ким простоит в таком положении. Он играл одну и ту же композицию раз за разом, и каждый раз первая нота была менее сдержанной, более чувствительной. Тэхён становился увереннее, на его лице читалась вся палитра эмоций, он выплескивал всё, что накопилось в нём, закрыв глаза. Казалось, что он позабыл, что за ним наблюдают. Для Чонгука это было даже к лучшему, он и сам не особо любил рисовать при ком-то.       Постепенно жёлтый лист приобрёл достаточное количество чётких и уверенных штрихов, которые объединялись в один рисунок, изображавший Тэхёна, стоящего среди деревьев в лучах солнца. Эскиз был почти готов, хоть он и не был идеальным в понимании Чонгука.       Тэхён закончил игру, и повисла тишина, которую через некоторое время вновь разорвала игра. Он ошибся, и Чонгук увидел, как Тэхён поджал губы, стараясь сдержать свою злость из-за этого. Выдохнув, Ким повторил попытку, и на этот раз у него получилось лучше. Было слышно, что эту композицию он знал хуже предыдущей, скорее всего только начал её разучивать. Иногда он прерывался, чтобы вспомнить, как следует играть дальше, а когда закончил, то сразу опустил скрипку и обернулся к Чонгуку, который не заметил, что засмотрелся.       — Это был Вивальди, — проинформировал Тэхён с нотками злости в голосе. — Отец его любит.       Чонгук был далёк от классической музыки так же, как и Тэхён от рисования. Он, конечно, знал Вивальди и прочих композиторов, но никогда не стремился послушать их произведения. Сегодня был первый раз, когда Чонгук услышал игру Тэхёна, и он не нашёл в себе более подходящих слов, чем одно простое:       — Красиво.       Тэхён усмехнулся, сел на одеяло рядом с Чонгуком и поместил инструмент в футляр, после чего уперся на руку и наклонился к Чону, чтобы посмотреть, чем он занимался. Его брови поднялись в изумлении, а губы приоткрылись.       — Ты нарисовал меня? — прошептал Тэхён.       — Ещё не готово, — ответил Чонгук, касаясь бумаги кончиками пальцев. — Ты ведь не против, что я рисую тебя?       — Конечно, нет, я просто удивился, не думал, что ты решишь потратить бумагу на меня, — он неловко хохотнул и лег на одеяло.       — Жаль, что рисунок не может передать твою красоту в полной мере, — грустно выдохнул Чонгук. — Ты был похож на ангела, а солнце на мгновение показалось твоим нимбом.       — Ангел? — хмыкнул Тэхён, поворачиваясь на бок и касаясь колена Чонгука без всякого пошлого смысла, лишь чтобы почувствовать тепло чужого тела. — Разве я похож на ангела?       — Когда играешь, да, — ответил Чонгук, продолжая рисовать.       Тэхён поднялся на локтях, приблизился к Чону и уложил голову на его ногу. Немного поёрзав, он наконец-то улёгся и замер, спокойно дыша.       — А когда я не играю? Когда просто говорю с тобой, на кого я похож?       — На искушение, — сразу же дал ответ Чонгук. — Ты самый настоящий соблазн. Как будет "моё искушение" на латинском?       Тэхён хорошо знал латинский; отец всю семью заставил его выучить сразу, как они приняли христианство. У Тэхёна получилось это сделать быстрее всех, видимо, он предрасположен к изучению языков. Все Библии в их доме были на латинском. Чонгук находил это глупым, но Тэхён говорил, что отец уверен в том, что подобное лишь подчеркивает их особый статус.       Для Тэхёна желание отца выделяться было странным зрелищем; он часто рассказывал, как устал от этого якобы особенного статуса, учитывая то, что они живут в деревне, а не в столице. Тэхён был против большинства решений отца, в том числе и решения принять другую веру. Ему нравился буддизм, но возразить боялся; мнение детей в их семье не учитывается.       — Это будет "tentationem meam", — закрыв глаза, проговорил он.       — Tentationem meam? — неуверенно повторил Чонгук.       — Мг, — мыкнул в ответ Ким.       — Тогда я буду тебя звать так, когда мы одни.       — Как пожелаешь, — Тэхён улыбнулся и оставил на ноге Чона поцелуй.       Чонгук продолжил рисовать, а Тэхён довольно быстро уснул. Вокруг царило спокойствие и умиротворение. Чонгук хотел бы остановить это мгновение и остаться в нем навсегда. Если рай существует, и если Чонгук в него попадет, он выберет именно этот момент для своей бесконечности.       Закончив рисунок, Чон оставил в углу своё имя, а после коснулся волос Тэхёна, который сразу открыл глаза, будто и не спал вовсе. Он поднял голову и потерянным взглядом посмотрел на Чонгука, а после на часы. Было ещё не так поздно, и поэтому Ким упал на спину, вытянувшись и зевнув.       Тэхён похлопал себя по плечу, и Чонгуку дважды повторять не нужно. Он отложил альбом в сторону и подполз к Тэхёну, чтобы лечь ему на плечо. Ладонь накрыла волосы, пальцы перебирали прядки, а хриплый голос прошептал:       — Я научу тебя кататься на велосипеде.       — Но не сегодня? — смеясь, спросил Чонгук.       — Сегодня уже некогда, — отвечая на смех смехом, проговорил Тэхён.       Чонгук поднялся на локтях, и рука Тэхёна, лежащая на волосах, безвольно упала на покрывало. Он легко коснулся губ Кима, а когда отстранился, увидел, что лежащий на одеяле Тэхён потянулся за ним, желая продолжить поцелуй. Недовольно хмыкнув, Ким положил руку на затылок Чонгука и надавил, сокращая расстояние между их губами.       Тэхён подъехал к своему дому и слез с велосипеда сразу после Чонгука, который отказался от того, чтобы его довезли. Хотел пройтись. Время до комендантского часа ещё было, а потому не страшно опоздать. Отец его вернулся только к утру, чтобы в обед опять уйти на работу. Кража куриц для него была намного важнее сына, который обязан предоставить отчет о рисунках. Чонгук нарисует что-то ночью или последует совету Тэхёна и подсунет ему свои старые работы.       Вообще, Чонгук с радостью начал бы учиться где-то, даже на художника, но за него судьбу решали другие.       — Пока у нас есть деньги, а в стране беспокойно, сиди тут. Потом переберёмся в Сеул, где у тебя уже есть должность, сын, — отвечал Чонгуку отец каждый раз, когда он заводил тему учебы.       Тэхён тоже был без высшего образования, но он занимался с личным преподавателем, и у него было приличное наследство, которое, в отличие от работы отца, приносило деньги вне зависимости от того, сколько лет пройдет и кто будет стоять во главе бизнеса. У старшего господина Кима, по ощущениям, мозгов почти не было, но доход регулярный. Это о многом говорило.       Чонгук прогнал из головы мысли об учебе. В конце концов, всё не так уж и печально, пока в Пёнхане живёт Тэхён, который даже сквозь маску из серьёзности и равнодушия ко всему живому смотрел на него с нежностью. Они прощаются, и, положив руку на грудь в том месте, где был внутренний карман его пиджака, прятавший в себе быстро нарисованный портрет, Тэхён прошептал:       — Спасибо.       С этими словами он зашёл за ворота, крепко держа велосипед руками, а Чонгук с улыбкой до ушей поплёлся по дороге к своему дому.