камушки.

Августовское лето жарким слоем оседало на щеках, сползало к шее и оставалось красивыми пятнами-сережками в ушах. Запах сладких ягод забывался в жужжании кружащихся возле фруктов пчел, неподалеку волны мягко разбивались о каменистый берег, а совсем рядом слышались громкие возгласы деревенских ребятишек, вслух перечисляющих все свои планы на грядущий день. Минхо любил летние каникулы, любил просыпаться ранним городским утром и мчаться на вокзал со спортивной сумкой, забитой до расползающейся молнии всякими тряпками. Школьная жизнь замирала на несколько недель, и те самые недели он проводил в любимой деревушке в гостях у своего дедушки. Ему нравилось помогать дедуле с цветущим садом под окнами их небольшого домика, чуть-чуть нравилось ходить с ним на рыбалку ранними утрами, а еще вежливо отказываться от алкоголя домашнего производства, чтобы после одной рюмки с горечью в голосе вещать о тяжелых подростковых буднях. И Минхо все боялся, что однажды с уколотых спиртным губ сорвется исповедь о его первой влюбленности в одного мальчишку, у которого пчелы в волосах путаются, бабочки на руках ползают, а ноги извечно в царапинах из-за камней у моря. Его первая влюбленность, его первый летний роман, написанный в детской книжке с красивыми иллюстрациями, подписанная на титульном листе: «Птенчику». У Птенчика было имя, красивое, кричащее, настолько громкое, что им бабушка из соседского дома могла разбудить всю деревню заместо петухов. Минхо с Птенчиком познакомился в свое первое лето, когда дедуле срочно понадобилось съездить на старом велосипеде к ближайшему продуктовому, а прилавок фруктовый оставлять было не на кого. Тогда-то молчаливый мальчишка со сползающими с носа очками в толстой оправе и с не менее толстыми линзами, был вынужден сидеть на деревянном ящике и боязно поглядывать на вальсирующих пчел. Минхо не любил пчел, но Птенчик ловил их сачком в банку и относил на пасеку местному пчеловоду. Он со своими друзьями пришел дурить несчастного Ли, чтобы украсть незаметно ягод и глазки построить. Их компания часто дурила местных фермеров. Под предлогом помочь на кукурузных полях, они крали себе ту самую кукурузу, чувствуя себя опасными и крутыми гангстерами. Но гангстеры не знали, что дедушка Минхо лишь только делал вид, что не видел кражу, а местные с полей специально оставляли кочаны кукурузы у выхода с поля для безобразных, но трудолюбивых мальчишек. Их и гангстерами было сложно назвать. Скорее трио гномиков, ищущих сокровища. Один пытался достать их с морского дна, второй выпросить жалобным взглядом, а третий научить второго не выпрашивать жалобным взглядом, а действовать быстро, четко, грубо и главное — не забыть сказать «спасибо». Их звали Хан Джисон, Ли Феликс и Со Чанбин, и именно с этим хулиганьем Минхо подрался в свое первое лето. Именно к этому хулиганью он приезжал каждый август. Так или иначе, ему хотелось думать, что причиной приезда была именно компания, а не Птенчик. Но с каждым годом все тяжелее и тяжелее было убеждать себя в обратном, ведь каждый лучик солнца, врезающийся в мягкую кожу на лице все чаще и чаще начинал ощущаться невесомым прикосновением губ. Минхо никогда не касался их, но каждый раз, когда лицо покрывалось алыми пятнами, он думал о том, что именно так чувствуются его поцелуи. Ли Минхо стал зависимым от этих назойливых мыслей и если поначалу они, подобно летней мошкаре, лишь мельтешили перед глазами и смущали его, то сейчас они стали чем-то неотъемлемым. Каждая мысль превращалась в красочную картину, Минхо то добавлял красок, то нелепо стирал их и так до момента, пока холст не превращался в кашу. Сминал и выбрасывал, а после рисовал заново, стараясь добавлять как можно больше деталей. А все потому, что Птенчик имел неосторожность в тот самый жаркий летний день украсть горсть ягод и нарваться на нешуточный конфликт. Полетела клубника, а следом яблоки и персики, ведь Минхо был готов отвоевать тяжкий труд своего дедушки несмотря ни на сломанные очки, ни на отсутствие опыта в уличных драках, ни на что. Тогда его и приняли в компанию гангстеров, ведь никто не ожидал, что фруктовый мальчишка, кричащий во все горло из-за запутавшейся пчелы в волосах, окажется так хорош в отстаивании целостности своего ларька. Это было сильным поступком. Его зауважали. Минхо, каждый раз присаживаясь на деревянный ящик, вспоминал эту нелепость. Минули годы, он уже в выпускном классе и совсем скоро ему предстоит сдать важный экзамен, а дальше взрослая жизнь и никаких летних каникул в деревушке. Ли вспоминал эту страшную драку, повлекшую за собой разбитую губу и сломанные очки, с улыбкой. Вспоминал каждый раз, когда дедуля просил посидеть его за фруктовым прилавком. Также вспоминал и то, что с каждым летом Хан Джисон становился все прекраснее и прекраснее, а Минхо узнавал о нем все меньше и меньше. Так уж было заведено в их компании. Встречаться каждый август и сидя на берегу у моря рассказывать о всем случившемся, с закатным солнцем в глазах, с мороженным на губах и ссадинами на пальцах, потому что кое-кому уж очень сильно захотелось влезть в колючий куст. Однако никто никогда не расспрашивал детально, каждый говорил только то, что считал нужным поведать о себе. К примеру Феликс со спокойной душой рассказывал и о том, что он родом из Австралии, потому у него два имени, и о том, где он учится и кем он хочет стать, когда подрастет. Чанбин тоже не скрывал из какого он города, кем хочет работать, когда станет еще более важным и крутым. Они были чистыми, они не лгали. Феликс обожал ягоды, потому его обожание и привело к той нелепой драке с не менее нелепым знакомством. Чанбин любил ходить на рыбалку, потому с дедушкой Минхо он подружился сразу, и даже сильнее, чем с самим Ли. А Хан Джисон. А у Хан Джисона была крутая шляпа, которой в детстве он несоизмеримо хвастался и гордился. У этой шляпы было историй больше, чем жизней у кошки, и на каждый встречный вопрос, а где именно он достал её, каждый вопрошающий получал новый ответ. Сначала Хан говорил о том, что украл эту шляпу у чудака-моряка, который уплыл на своей хиленькой лодочке в море и скрылся в тумане, потом он рассказывал, как эту шляпу ему подарила волшебная фея в рисовых полях, когда Джисону особенно сильно припекло голову, потом он с гордостью вещал о том, что на самом деле его отец тот еще шляпник и у них есть своя шляпная мастерская под стать той самой живописной из мультфильма Хаяо Миядзаки «Ходячий замок». И только Минхо знал, что эту уродскую шляпу он украл у него лет пять назад, когда в очередной раз думу думал, как же незаметно своровать ягоды. Вместо ягод украл самое ценное, а спустя время сделал вид с наглой ложью на устах, что шляпу он эту нашел невесть где и это ни разу не собственность Минхо. И Минхо простил, потому что по-другому и не мог. Потому что соломенная потертая шляпа с грязной розовой ленточкой и держащимся на одних соплях жухлым синим цветочком, идеально вписалась в образ местного деревенского гангстера Хан Джисона. Ли Минхо дышал этими воспоминаниями, он был ими соткан. Его унылая школьная жизнь напоминала душный осенний ливень, а солнце появлялось лишь тогда, когда переворачивался лист календаря, а в глаза било красивое и любимое: «Август». — Мне тут пчелки нажужжали, — послышалось интригующее начало и Минхо крупно вздрогнул, из-за чего локоть, упирающийся в колено поставленной на деревянной ящик ноги, дернулся и Ли едва не упал. — Пчелки нажужжали, что наш красавец Ли Минхо приехал в деревню. Минхо никогда не забудет, как они шутки ради решили осветлить Феликсу волосы, окончательно их добив. Сколько литров перекиси они вылили на несчастную солому своего друга, как Чанбин нежно расчесывал ему волосы и старался утешить его, пряча все зеркала в комнате, и как Джисон рыдал из-за распирающего его легкие смеха. Зато Минхо с красными руками тогда стоял, широко раскрытыми глазами и немым восторгом — он создал чудовище. Чудовище поругали родители за такое безрассудство, а после родители поругались со школой, по протоколу которой нельзя было ходить с таким безобразием на голове. Но шум утих, а волосы Феликса теперь выглядели мягче сладкой ваты и сияли ярче солнца. Теперь его точно можно было называть цыпленком, хотя Хан Джисон, со своей необъяснимой любовью к птицам, предпочитал называть его утенком и, хватая за руки и ноги, утягивать в морскую пучину. — Я не красавец, — Минхо пытался вернуть себя в реальный мир, в знойный день, в жужжание злосчастных пчел и в пение птичек, вьющих гнездо прямо на крыше ларька. Получалось безуспешно, но на помощь пришел старый добрый друг, которого Ли все же наградил приветственной улыбкой. Он всегда такой, самый спокойный и тихий до того мгновения, пока в голову Хан Джисону не стукала идея-фикс и он не преступал бесноваться похуже бешеной собаки. Тогда-то в Минхо просыпалось: «Я самый старший из вас!», и он начинал своим громким голосом успокаивать расшумевшегося Птенчика. — Еще какой красавец! — продолжал настаивать на своем Феликс, подходя ближе к прилавку. Он широко улыбался, а Минхо всем своим естеством пытался показать другу, что обниматься он не хотел. Не любил он эти нежности, а Ли Ёнбок ими цвел, потому противостоять чужой натуре не всегда получалось, как и сейчас. Без зазрения совести он обошел прилавок и подошел к сидящему летнему другу, чтобы крепко обнять его и пальцы в волосы вплести, пища от радости, ведь соскучился. Минхо не понимал восторга. Он в зеркало не смотрелся и от чего-то был железно убежден, что по-прежнему выглядел как мальчик из четвертого класса с увесистым букетом в руках и немым жалким вопросом: «Маму мою не видели?». У него пубертат в первом лете застрял, пока у ровесников он вовсю шел, жил и резвился. И пока все галдели о первых поцелуях, кувырканиях в постели и щетинах, Ли Минхо думал о том, что достали его дурацкие очки и вообще-то не так уж ему интересны и девочки из параллели. Какая параллель, когда была конкретная прямая и вела она к дому Хан Джисона. — Не красавец, — упирался Минхо, но чтобы уже в шутку позлить Феликса. Это было любимой негласной игрой всей их компании — доводить утенка. — Красавец! — Я красавец! — громкий голос Со Чанбина разрезал пространство, сносил кукурузные поля, заставлял птиц улетать в более теплые края и пугал бродячих собак. Однако вопреки своим сильным голосовым связкам и возможно крутому опасному образу, он напоминал мягкого ласкового котеночка, изредка выпускающего когти, но чтобы защитить своих мышек. Феликс тут же забыл про Минхо, что и следовало ожидать, а потому побежал к своему второму другу, чтобы крепко обнять его. Их коллективу раздали роли: цыпленок, котенок, птенчик и Ли Минхо. Он не знал, кто он, но вопросом таковым и не задавался, в душе ожидая того дня, когда их компания придумает ему «погоняло». Не мог не сдержать улыбку, не мог не наслаждаться смешными довольными рожами, не мог не предвещать крутых каникул, посиделок до рассвета у моря. Последнее он не любил. Ибо однажды в детстве на рыбалке он поскользнулся на пирсе и рухнул в объятия воды. Все, что он помнил, это уродские водоросли, превращающиеся в детских глазах в огромных хищных акул. Он с тех самых пор в море не заходит, лишь на берегу сидит, камни бросает и язык своим неугомонным друзьям показывает. И это было расколом. Потому что Хан Джисон до одури обожал плескаться в воде. Его было опасно подводить к берегу в любое время года. Он зимой был готов снимать теплую обувь, чтобы босыми ногами зайти в ледяную воду и замычать от пробивающего до костей холода. А Минхо боялся до нешуточного. И сначала это было смешно, ведь каждый в их компании пытался затянуть его в воду, держа за руку, или начать обрызгивать, но когда Ли выходил из себя, а вместе с тем покидал и пляж, никому смешно не становилось. В какое-то лето один чудак, которого больше в их компании не было, решил Минхо за ноги в воду оттащить, парируя мелководьем. Джисон тогда едва не подрался с ним и именно в тот вечер, когда в компанию залетел раздор, а стрекозы улетели, Минхо понял, что губы, с которых слетали ругательства, заставляющие уши в трубочку сворачиваться, вполне могли бы найти себя на его губах. Думать об этом было стыдно, щеки тут же краснели и Ли натягивал пряди темных отросших волос на лицо, чтобы хоть как-то скрыть от любопытных глаз друзей свои мыслишки. Он знал — они догадывались, но он никогда их догадки не подтвердит. — Только что с вокзала приехал! Ну и жарень, на море сегодня пойдем? — спросил Чанбин. — Не знаю, — осторожно ответил Феликс, наконец-то отпуская из своих объятий Со, чтобы посмотреть на Минхо. Было весело плескаться в теплой воде, камушки со дна собирать и кидаться друг в друга водорослями, но в то же время было и обидно за самого старшего, что сидел на берегу в соломенной шляпе и взглядом их сверлил. Минхо всегда улыбался их потехам, махал ручкой, кидал все те же камушки в воду, но ближе не приближался. Все гадали, почему так. Чанбин думал о том, что у него аллергия на морскую соль, Феликс предполагал, что он боялся рыбок и утонуть, и только Джисон, каждый раз заходя в воду, молча начинал пинать тупые водоросли, выбрасывая их на берег. Он никогда не звал Минхо искупаться, словно знал, чего он так боялся и все страхи выкидывал на сушу, однажды надеясь на то, что Ли зайдет в воду хотя бы по щиколотку. Он и сам себя недолюбливал за эту фобию, но ничего с ней поделать не мог. Здравый рассудок твердил — там нет никаких акул, но детская каприза кричала — его утянут на дно и съедят. — Да, давайте сходим, — весело предложил Минхо, рукой отгоняя пчел от сладких ягод. Он тут же взвизгнул и прижал ладонь к груди, жмурясь и корча не самую радостную гримасу. Ли ужасно сильно боялся пчел, но жизнь заставляла его сидеть за прилавком в нестерпимую жару. — Ненавижу их. — Они безобидные! — постарался успокоить Феликс, возвращаясь к Минхо, чтобы встать рядышком, словно только так он мог спасти своего друга от пчел. — Давай я их веткой отпугну! — предложил тут же Чанбин, подходя к растущему рядом кусту, чтобы заняться вандализмом. — Не надо, — жалобно попросил Минхо. — Они тогда разозлятся и убьют меня, а вы убежите, не вам же фрукты охранять. — Мы не убежим! — возмущался Феликс, поглядывая на Чанбина. Планировалась кровавая бойня. — Ага, знаю я! Вы на словах только храбрецы, а когда эта гадость приблизится к вам на расстояние меньше метра, тот тут же с воплями побежите на вокзал, чтобы в город уехать, — канючил Ли, подальше отодвигаясь на деревянном ящике. Он все ждал дедушку, которому нипочем были все самые страшные насекомые мира. Однако на помощь пришел запыхавшийся Хан Джисон, с дурацкой шляпой на голове, с тяжелым рюкзаком за плечами и спортивной сумкой в руке. Весь красный, потный, тяжело дышал, пытался в парнях увиденных своих друзей узнать и как только узнал, то широко улыбнулся. — А вы все так же боитесь пчел, — первое, что он сказал, прежде чем Феликс и Чанбин побежали к нему обниматься. Минхо с места не сдвинулся, у него чувства с каждым годом все обострялись и обострялись, сердце уколами упивалось, когда он Джисона видел. Тоже волосы осветлил, теперь был русым, все таким же красивым. — Отгони их, они тебя не тронут! — предлагал Феликс, пытаясь понять, как спасти Минхо из окружения пчел. Они всегда были такими, они за Минхо пчел прогонят, водоросли в море подожгут, на собак гавкать в ответ начнут, лишь бы старший не пугался, не вопил и не начинал входить в пограничное состояние между истерическим смехом и слезами страха. Джисон смеялся красиво, красиво бесшумно. Настолько ему становилось порою смешно, что голосовые связки говорили: «Закругляемся», и Хан кряхтел, кулак начиная кусать. И не было ничего смешнее напуганного Ли Минхо, у которого лицо от рождения угрюмое, от него холодом веет извечно, но только в те моменты, когда за окном любой день кроме августовского. — Да не смешно, блин! — и то ли ругался, то ли умолял. Вроде уже взрослый, не боится ничего, кроме убогих тестов по алгебре и страшных пчел. Минхо не понимал, что Джисон смеялся не из-за его бедственного положения, а из-за неконтролируемого счастья. Ведь когда он ехал в поезде, все боялся, что не встретит в этот раз его. Было одно единственное лето на его памяти, когда Минхо не приехал в деревню. Это было самым ужасным, тоскливым летом, все с тем же морем, теми же фруктами и цветущими цветами. Жухло все без него, как цветок на старой шляпе.