cigarette smoke in the lungs and sex

Montell Fish — Altitude

      Пробка, только что оставленная Чонгуком на столе, стоявшим прямо перед серым диваном, кидала лёгкую тень на его поверхность из стекла с чёрными вставками из стали. Затемнённые шторы лишь едва заметно покачивались от проникавшего в просторную комнату ветра через приоткрытые панорамные окна, из которых виднелись бесконечные дороги с потоками автомобилей, напоминающими волны бескрайнего океана — такие же завораживающие, плавные и шумные.       Чонгук ощущал полностью чужой жадный и нетерпеливый взгляд на своём теле во время того, как он открывал охлаждённую бутылку алкоголя, наливал его в два бокала на высоких ножках, а затем ставил на стол, рассеивая по комнате характерный звук лёгкого удара стекла.       В апартаментах мужчины царила вечная атмосфера ночи поздней осенью. Иногда казалось, что здесь действительно можно было вдохнуть влагу после спонтанного дождя и потеряться по неосторожности, будто в узких улицах тех районов города, где ты до сих пор никогда не бывал. Возможно, именно «уют» и «любовь» были теми словами, которые запрещено говорить, находясь в этих стенах. Однако, несмотря на это, превышенный минимализм чувствовался здесь уверенной упорядоченностью, пустота — просторностью, геометричность — строгостью, а скупость деталей — сдержанностью чувств.       Тихая и медленная музыка виниловой пластинки помогала расслабиться после рабочего дня и смешивалась с ритмичными звуками заново ожившего ночного города и шагами Чонгука по квартире.       Развернувшись спиной к чудесному виду, что открывался с семнадцатого этажа жилого дома, Тэхён, опершись на изголовье дивана, положил голову на сложенные руки и ждал, пока мужчина вернётся в комнату.       Ему нравилось абсолютно всё в Чонгуке: его холодный взгляд, быстрые решения, уверенные действия, а также некоторое умеренное безразличие по отношению к большинству вещей в его личной жизни. Это делало невыносимо больно и резало стальным ножом где-то под рёбрами, но иногда даже привлекало.       Прихватив с собой пачку сигарет и зажигалку, Чонгук положил их на стол, где уже стояла пепельница, лежали пробка от вина и два презерватива и находилось два наполненных алкоголем бокала, которые он подхватил в обе руки. Один из них он отдал Тэхёну, получив взамен хриплое и короткое «спасибо», которого ему было вполне достаточно.       Тусклый свет лампы в длинном коридоре и огоньков от баров, круглосуточных магазинов и других зданий, а также транспорта за окном, служил всем освещением гостиной, однако это не мешало Тэхёну рассматривать каждый изгиб и каждую впадину на теле Чонгука, а даже подчёркивало тенью некоторые детали, выделяя их.       Первый глоток сухого вина обжёг горло и оставил терпкую кислинку на языке, вызвавшую незаметное желание зажмурить глаза, чего никто из мужчин так и не сделал.       Чонгук неспеша поставил бокал на стол и, открыв пачку с сигаретами, достал одну. Зажав её между губами, он поднёс зажигалку и наполнил лёгкие дымом, затем, запрокинув голову и опершись на изголовье дивана, выпустил его вверх.       Именно в такой позе Тэхёну открывался прекрасный вид на рельефную шею, где виднелись кровавые подтёки, сделанные им буквально несколько ночей назад; выступающие ключицы, на которых он любил оставлять укусы; сильные плечи, спрятанные за белой офисной рубашкой. Три первые пуговицы были расстёгнуты, а рукава подкатаны к локтям, из-под которых виднелось несколько уже немного поплывших и нечётких, но всё ещё разборчивых тату на руках, и он прямо сейчас на них оглаживал кончиками пальцев выпуклые вены. Но его взгляд концентрировался только на золотом кольце на безымянном пальце.       Уже четыре года как женат. То есть, четыре года он не доволен своей жизнью, но не протестует против неё, вот Чонгук — спокойный и нерушимый, готовый отдать за карьеру и хорошую репутацию в глазах других даже своё счастье.       Ему не нравился этот брак. Однозначно. Не только потому, что он не нуждался в этом и был вынужден не по своей воле создавать что-то вроде любящей семьи, а даже потому, что не находил в целом никаких плюсов и привилегий от этого статуса. Возможно, это лишь ещё одно требование общества, а может, просто прихоть судьбы. Его брак — красивая бархатная ширма, которая завораживала окружающих и давала иллюзию примера, который им, конечно же, нужно с него брать.       Он не чувствовал любви. Совершенно ни к кому. Но так он только убеждал себя самого. Он умел любить. И любил. Но предпочитал скрывать.       Он был холодным, как лезвие ножа, которым каждый вечер пятницы разрезал карту чувств Тэхёна на маленькие куски, а потом никогда не складывал назад. Но ведь холод будет всегда лучше невыносимой жажды при отсутствии свежей воды, не правда ли?       — Как жена? — отпив немного вина из бокала, Тэхён решился неуверенно начать разговор. Им не о чем было разговаривать между собой. Они знали друг друга так же хорошо, как знают расположение всех вещей в своих квартирах. Они не хотели обсуждать жалкие чувства, переживания и поддерживать друг друга — им хотелось лишь кратковременного забвения и быстрого расслабления, которое разливалось по их телам, как алкоголь.       Тэхён прекрасно знал, что Чонгук не оставлял себе ни минуты, чтобы обернуться и посмотреть на бездумно сожженные места, где они осмелились обнять друг друга, или просто рассмотреть следы своих ног на песке и хотя бы в конце этой истории найти, где его марафон потерянного бега без очков и финиша начался. Его распорядок дня — самая сложная схема, которую Тэхёну пришлось когда-либо видеть в своей жизни, так что он думает, Чонгуку следует напомнить, что исписанные бумаги не окупят арендную плату за место на его книжных полках и в его голове. Он, безусловно, делает свою повседневную работу с 8 утра до 5 вечера не ради общества, а ради себя, ради того, чтобы не иметь возможности вспомнить, откуда взялись шрамы от оторванных крыльев на его спине.       — Хорошо, — отвечает другой слегка хриплым голосом, делая ещё одну затяжку, а потом шумно выдыхает воздух, будто что-то до этого давило на его грудь и не давало в полной мере работать его лёгким, и, зажмурив глаза, потирает переносицу двумя пальцами.       В один момент взгляды мужчин пересекаются. Глаза Тэхёна не могут всматриваться в бескрайнюю ночь, открывающуюся напротив, так что он очерчивает взглядом каждую, даже самую незаметную деталь на лице Чонгука: маленькие родинки, разбросанные по щекам и шее, упавшие пряди от зачёсанных назад чёрных волос и несколько маленьких серёжек в проколах.       Держа в одной руке тлеющую сигарету со сладким фильтром, из которой небольшое количество дыма рассеивалось в воздухе, Чонгук осторожно и неспеша подтянул к себе Тэхёна за подбородок и сначала нежно и словно немного боязливо поцеловал, почти сразу же разорвав короткий поцелуй. Затем уже более резкими и грубыми движениями, слегка надавив на челюсть Тэхёна, чтобы иметь возможность контролировать его действия, целовал более раскрепощённо, уверенно, мокро и не жалея. Он положил свою руку на Тэхёнов затылок и, запустив её в волосы, немного оттянул их, от чего мужчина промычал что-то болезненное и неразборчивое в их поцелуй.       Нежные поглаживания, сменяющиеся на грубые покусывания и оттягивание губ, сбитое дыхание и неровное сердцебиение, тягучее возбуждение и мокрые поцелуи — то, что нравилось им обоим, и они сами друг другу тоже.       Отстранившись, Тэхён поставил бокал на стол и, поддавшись ближе к Чонгуку, поцеловал его губы ещё один раз, после чего спустился короткими поцелуями ниже и оставил несколько расцветающих пятен на коже. В это время Чонгук расстёгивал пряжку кожаного ремня на строгих брюках костюма-двойки. Сбито дыша, делал следующую затяжку сигаретой, уже почти догоревшей до фильтра, из-за чего он чувствовал приятное тепло между двумя пальцами от тлеющего предмета.       Оторвавшись от Чонгука, Тэхён окинул его снова быстрым взглядом: засосы постепенно становились чётче на его шее, а на ключицах проявлялись новые покрасневшие следы от Тэхёновых зубов. Ему нравилось оставлять следы своей любви на его теле; возможно, только потому, что в какой-то степени это был знак, что Чонгук принадлежит только ему. Что не было правдой, в которую Тэхён хотел бы верить.       Чонгук потушил сигарету в пепельнице и бросил её к другим окуркам, что уже лежали там. Его руки поглаживали каждый сантиметр тела Тэхёна. Он целовал его грубо, оттягивая нижнюю губу и покусывая, делал поцелуй глубже, проникал языком в чужой рот, сжимал ягодицы сильными руками, чем заставлял мычать и стонать. В комнате становилось всё жарче и жарче, а напряжение внизу живота становилось только сильнее.       Рука Тэхёна скользнула под чёрные брюки с уже расстёгнутой ширинкой, от чего по телу Чонгука прошёл короткий электрический разряд, а из его губ надорвался тихий стон.       Ритмично. Быстро. Жарко.       Чонгук поддавался бёдрами, скулил в теперь уже ленивые и уставшие поцелуи, когда другой мужчина надавливал на головку слишком сильно, что на самом деле нравилось ему.       Комната заполнялась хриплыми и жадными вздохами и надрывистыми лёгкими стонами, перемешавшись с медленной музыкой.       — Посмотри хотя бы раз мне прямо в глаза, — сказал Чонгук после того, как разорвал поцелуй, когда Тэхён снова спрятал свой взгляд, бегая им подальше от глаз напротив, а затем, резко подняв обеими руками его голову за подбородок, направил к себе, вынуждая другого сделать то, что он раньше сказал.       Тэхёну было, нельзя сказать, что неловко, но немного страшно, не только из-за характерной холодности Чонгука, но и от того, что он мог потеряться в бескрайних чёрных глазах мужчины.       На лице у Чонгука заиграла лёгкая улыбка от рассеянного выражения лица Тэхёна, который не догадывался, что мужчина обращал внимание на такие мелочи, как, например, зрительный контакт во время их секса, которого Тэхён всегда избегал. Он, по большей части, думал, что был для Чонгука чем-то вроде такого хлама, как окурки, застревавшие в брусчатке на улицах старинных городов, зелени между зубов во время поедания салата, как оставшийся в подошве песок или просто какая-то дешёвая игрушка; но в этот момент ему показалось противоположное. Он сразу же прогнал эти дурацкие мысли из своей головы и даже подозревать не хотел, что взаимность может существовать.       Чонгук провёл языком по своей нижней губе, почувствовав лёгкую сладость от фильтра сигарет, и так же легко ухмыльнулся то ли из-за опьянения вином, то ли из-за лёгкого головокружения от никотина, то ли просто от Тэхёна и всех его действий.       Он извивался в руках Тэхёна, от удовольствия снова запрокинул голову назад и, взяв одну сигарету из пачки, лежавшей рядом, закурил, поджигая её бензиновой зажигалкой.       Тэхён, спустившись ниже, сначала очертил языком головку члена, а затем взял в себя всю длину, подавляя в себе рвотный рефлекс. Посасывая, вылизывая, иногда дразня. Чонгук поддавался ближе и держал мужчину одной рукой за волосы, то оттягивая, то пропуская, то насаживая всё больше и больше на себя. Тэхён проводил руками по всей длине, поочерёдно сбавляя и набирая темп, в то время как посасывал головку и иногда втягивал щёки, чтобы сделать мужчине приятнее.       С хлюпающим звуком Тэхён набрал в рот солоноватую сперму, а потом почувствовал, как чужая рука подняла его к себе за челюсть.       — Открой ротик, — приказал Чонгук и забрал большим пальцем стекающую с губы Тэхёна каплю белого цвета, а потом слизал её. Тэхён выполнил сказанное и затем проглотил. Чонгук, сделав ещё одну затяжку, выпустил дым и напоследок легко и лениво поцеловал мужчину. И только спустя несколько минут, уже допив вино и докурив сигару, спросил:       — Тебе вызвать такси?       — Я останусь сегодня у тебя.       — Приедешь в следующую пятницу?       Вопрос остался без ответа. Тэхён сел на диван возле Чонгука и, молча и томно дыша, взял его за руку, которая держала сигарету, поднёс к своим губам, делая одну короткую затяжку. Такое действие ощущалось даже более интимным.       Чонгук положил одну руку на бедро Тэхёна и медленно поглаживал его. Он впервые сделал после их секса что-то столь нежное, но теперь Тэхён был той спичкой, которая полностью перегорела. Став кучкой пепла, она уже не могла дать никакого тепла, без возможности зажечься. Или же она прятала остатки своего огня от других, чтобы те не смогли снова её потушить.