cigarette smoke in the lungs and sex

Cigarettes After Sex — X's

      Холод лёгкими покалываниями игл пробежался по обнажённой спине Тэхёна, вызывая мурашки и лёгкую дрожь по всему телу, а затем накрыл её, словно тонкий слой инея. Он натянул на себя одеяло сквозь сон, как внезапно понял, что находится в постели один.       Одиночество повторяло каждый шаг Тэхёна, чтобы только догнать его, а возможно, он сам вёл за невидимый поводок по всем малейшим и узким тропинкам, дабы оно во время этих прогулок могло составить ему компанию и уменьшить его долговечную грусть. Так было всегда. Каждое утро в квартире Чонгука он оставался один. Сначала просто вспоминал, что было вчера, а уже потом невольно собирал разбросанные вещи по всей квартире, стараясь ничего не забыть, однако всегда оставлял свою душу в чужих апартаментах. Автоматически одевался и убирался не просто из квартиры, а полностью из жизни Чонгука на какое-то определённое время. Это повторялось каждый месяц, так спокойно и уравновешенно, как стрелка часов продолжала своё движение по одному и тому же пути каждого часа, независимо от погодных условий и эмоционального состояния. Он никогда не задавался вопросом, где именно Чонгук в это утро, потому что это попросту казалось ему бессмысленным, так как о том же о нём никогда не подумал бы и, тем более, не сказал сам Чонгук.       Каждое утро в квартире Чонгука Тэхёну хотелось выпить стакан воды со льдом, принять холодный душ и таблетку от головной боли, причиной и одновременно сильнейшим обезболивающим которой был сам Чонгук. После выкуренных сигарет вечером и выпитого алкоголя его мучила жажда; невыносимое желание помыться, но чужие поцелуи и прикосновения, а также парфюм заставляли замирать его разум в быстротечных размышлениях; головная боль начиналась, как только его организмом переставал управлять алкоголь, и сознание начинало, как маленький ребёнок, раздирать короткими ногтями запёкшуюся кровь на вчерашних ранах.       Возможно, это было ошибкой — использовать в предыдущем абзаце слово «всегда». Нет, так было не всегда, а только если подразумевать последние два года.       А возможно, самой большой и грубой ошибкой была встреча Тэхёна с Чонгуком ещё пять лет назад.       Но теперь Тэхён всё же решился задать себе вопрос, почему другая сторона кровати пуста. Подняв лежавший на полу телефон и включив дисплей, Тэхён сначала зажмурился от внезапного света, ослепившего на несколько секунд, а потом увидел на часах цифры — 02:46.       Положив телефон рядом с собой, Тэхён медленно поднялся и сел на кровать. Он обнял руками поджатые к торсу колени и, обведя комнату сонным взглядом, увидел, что дверь на балкон была открыта, скорее всего, Чонгук именно там.       Тэхён поднялся с кровати и вышел из комнаты босиком. Чуть больше приоткрыв дверь, почувствовал, как октябрьская свежесть ночи начала снова покалывать его кожу. Он остановился на секунду, оперевшись плечом о дверь, и окутал взглядом мужчину, что спокойно, держа в руке уже почти догоревшую сигарету, курил, глядя вдаль на печальный город.       У него была несколько странная привычка прокручивать сигарету между пальцами, пока тот нервничал или раздумывал над чем-то. Он никогда не боялся обжечься во время этого, а даже если и тлеющая сторона сигареты касалась его кожи, то не содрогался от лёгких ожогов. Ведь знал, что он теплее огня в порыве злости и холоднее льда повседневно. Но именно сейчас он был ни тем, ни другим, возможно, сегодня он был чем-то нежным и приятным, как первое осеннее утро после жаркого лета. Лета, которое давило своими тяжёлыми лапами на человеческую шею и перекрывало воздух, а затем впивалось в вены и артерии острыми когтями в честь справедливости и наказания за недостаток внимания к чувствам других людей.       Его приоритеты были чётко выставлены: на первом месте всегда было признание и карьера, а чувства и он сам — последнее в этом списке.       Он получал абсолютно всё, что желал, благодаря холоду здравого ума, а именно деньги, которые могли дать ему всё: самые дорогие автомобили, рестораны и казино. Но у него не было того ощущения, что один поход в казино или куда-то ещё смог бы залечить кровоточащие раны на его душе.       Волосы Чонгука не были ровно уложены — наоборот, растрёпанные и небрежные. На нём была шёлковая помятая рубашка вместо строгого костюма, а взгляд, как казалось Тэхёну, был невыносимо уставшим.       Но уставший не от недостатка качественного сна, сбитого режима или, возможно, сверхурочных часов, проведённых на рабочем месте, он устал просто от самого себя. Он сопротивлялся себе, как страны противятся во время ведения войны, и ломал характер и всю инфантильность ещё с самого детства, так же быстро и громко, как несчастные семьи бьют белую посуду о кухонный кафель во время бытовых ссор. И это всё лишь ради того, чтобы осуществить цели, которые уже достигнуты. Утомление Чонгука можно было почувствовать, как песок, поднимавшийся в воздух после сильного ветра, а затем прилипавший к коже, что резал глаза и перекрывал свободное дыхание.       Возможно, именно этикет был создан для сокрытия реальности и ненависти к неизбежным правилам существования в обществе без единого общего мнения, но с выраженным недовольством по поводу ненужности и непонятности светских разговоров во время деловых бесед. Чонгук пользовался этими правилами и скрывал себя настоящего так часто, что и сам уже не мог найти принадлежащую ему личность и свои особенности. И хотя он считал, что идентичность и индивидуальность каждого человека в мире это совокупность увиденных примеров в математических задачах жизни и влияния трагедий книжных героев, что каждого человека можно скопировать, как кусок текста, ему так и не удалось убедить себя, что сможет ещё раз с кем-то почувствовать всё то спокойствие, которое испытывал именно с Тэхёном.       Он знал, что любви нужно добиваться. За неё нужно бороться и выгрызать передними зубами, как это делают каннибалы со своими жертвами. Ему было восемь лет, когда Чонгук понял, что без преимуществ в науке, бизнесе или любой другой сфере, просто будучи работающим на других, он не получит даже уважения. Ему было примерно десять, когда он сам подтвердил для себя, что хочет превзойти других, и ему было неважно, в чём. Может быть, во всём, что он только мог. И этим как будто подписал пожизненный контракт о бесконечной борьбе с собой.       Тэхён подошел к Чонгуку поближе и обнял его со спины, держа руки на талии мужчины, и положил свою голову на плечо. Он задержал дыхание и чувствовал, как его учащённое в этот момент сердцебиение отдавалось глухим эхом в ушах. Он не был взволнован, он просто ждал.       Он ожидал слишком долго, пока к нему проявят тепло, пока прикосновения начнут согревать, настолько долго, что дошёл до смертельной стадии переохлаждения всего тела, а особенно чувствительных концовок предложений, которые начинались со слов «я люблю...»       Он чувствовал покой и тревогу одновременно. Его спокойствием было присутствие Чонгука рядом, потому что он знал, что с ним приятно, с ним медленно, быстро, когда это нужно. В его руках были секреты, известные только им двоим. В его памяти были эпизоды, самые яркие для них обоих. Его не хотелось покидать, а только прокручивать все нежнейшие моменты в памяти снова и снова, как люди включают диски или виниловые пластинки, прослушивая одну и ту же мелодию. Ведь им нравится предсказуемость и возможность знать, что их ждёт, поэтому песни, протёртые до дыр от того, как много раз их прослушали, хорошо помогают им в этом. Чонгук был всегда чем-то очень знакомым, как биография любого писателя классики для литературоведа, и чем-то очень родным, как плюшевая игрушка, подаренная родителями в детстве. Но также чем-то недостижимым, как идея существования богов, чем-то небесным, как посмертный божий суд и разделение на бедных и богатых, честных и лживых или верных и предателей.       Но Тэхёновой тревогой было принято то, что с Чонгуком непонятно, тяжело и запутанно. С ним нет будущего, хотя существует долгое прошлое.       Все их встречи ощущались как поездка на мотоцикле при скорости триста километров в час: они знали, что разобьются до того, как достигнут конечного пункта назначения, но тюремная камера здорового мышления с офицерами смерти напоминала, что эфемерная свобода в один момент превратится в железную клетку. Однако ветер между каждой прядью волос и лёгкие, наполненные волей до самых краёв, привлекали больше, чем удушье в тесной комнате, вылитой из амбивалентных размышлений о возможности рокового провала.       Поднося дрожащими руками сигарету к губам, Чонгук сделал одну короткую затяжку. Дым рассеялся в одиноком небытии тьмы и затем пропал. Он сложил свои руки на Тэхёновых, почти незаметно поглаживая их кончиками пальцев. Он повернул голову к Тэхёну, касаясь его щеки своим лицом, затем перевёл взгляд на него.       — Прости, что разбудил.       Охрипший голос Чонгука после курения звучал всегда немного интимно для Тэхёна, но ещё более личным для него было разделять покой с другим человеком. Тишина ночи, плавающей по простору неба, что выглядело как свежезаваренный эспрессо, звёзды, немые мысли с зашитыми ртами, лёгкие прикосновения и дрожащие от холода или от страха отверженности объятия — вот их покой. Спокойствие, которого хватит на двоих.       Тэхёну не требовалось извинений, ему хватало обид, которые он не слышал, исписанных страниц бумаги, разбросанных по его квартире, со словами помилований и божьих молитв к самому себе, а также бесконечных мелодий о любви, написанных на нотном стане, линии которого спутались между собой, словно бабушкины нитки для вязания после того, как ими поигрался кот.       Он смирился с фактом того, что неизбежное нужно принимать хладнокровно, а не отвергать с раскалёнными от кипящих воспоминаний и неосуществленных мечт, полными слёз глазами.       Чонгук снова закуривал в тот момент, когда Тэхён уравновешенно и медленно достал ещё одну сигарету, а затем, забрав из рук Чонгука зажигалку, сделал то же самое.       Ни в одном ящике рабочего стола Тэхёна как дома, так и на работе нельзя найти ни сигарет, ни зажигалки. В своей жизни он не курит, но его лёгкие наполняются дымом каждый раз, когда он разделяет нескорую минуту с Чонгуком, потому что это исключение. Чонгук — это уже синоним к слову исключение, или особый случай, который никогда не попадает под общепринятые стандарты. Скорее всего, это просто отклонение от нормы или обычный припадок безумного патриотизма в психбольницах утопических государств.       Такие припадки шизоидной любви постигали Тэхёна каждый одинокий вечер на полу своего дома, как на минном поле. Он задыхался в панических атаках и сражался с агоническими судорогами из-за отсутствия стимулятора его пристрастия к существованию. Возможно, за тенью независимости скрывалась чрезмерная фанаберия, а за полной подвластностью просматривалась частичная неуверенность.       Квартира Чонгука напоминала французский эшафот или лес, засыпанный ловушками, чтобы поймать большого медведя. Это совсем неважно, в какую сторону ты сделаешь шаг, – твоя нога окажется в капкане и будет расцарапана до самой сломанной кости.       Их объятия были нежными и измеренными, медленными и громкими настолько, что надрывали глотку, выкрикивая свои чувства. Чужие, но родные руки на талии Чонгука были как бронежилет, защищавший от смертельных пуль, принимая весь удар на себя. Простые и едва ощутимые прикосновения губ другого мужчины к его щекам были приятнее жарких поцелуев после жестоких пощёчин. Лёгкость сосуществования и отсутствие волнений пробегалась холодными уколами игл по телу мужчин, напоминая о своём присутствии, хотя в этот момент они чувствовали только жгучие ожоги после хрупких прикосновений друг друга.       Руки Тэхёна, поглаживая тело Чонгука, поднялись к первой пуговице на рубашке мужчины, а затем расстегнули её, обнажая привлекательную шею мужчины с ещё свежими засосами и маленькими повреждениями от ногтей Тэхёна.       Ему нравилось любоваться этими ранами и лёгкой болью Чонгука, возможно, хотя бы так он смог бы почувствовать то, к чему Тэхён был смертельно приговорён — к физической боли от душевных страданий, разрывающей вены под кожей и грудную клетку. Иногда он действительно хотел, чтобы тот смог это почувствовать, но знал, что люди не просто так становятся столь жестокими, лишь потому что им очень захотелось. Прозрачными, на первый взгляд, открытыми и понятными, спокойными, тихими и распланированными на несколько лет вперёд. Нет, нет, это всего лишь первое впечатление, которое может остаться после единственной встречи с таким человеком, но, на самом деле, всё по отношению к Чонгуку абсолютно противоположно тому, что было сказано ранее. Запрещено смотреть на себя сквозь разбитые зеркала, потому что осколки могут лишь порезать тебя, но никак не показать всю красоту в них смотрящего. Они только скажут тебе: «Смотри, вся твоя уродливость просто сейчас смотрит на тебя, выкалывает твои глаза и бьёт чем-то тяжёлым по голове, приводя в чувство после душевного обморока». В их отражении ты станешь моральным уродом, что всю жизнь прятался в глубине твоей памяти, был скутан простынями, будто буйный психбольной, был спрятан и обижен, как все нежеланные дети в депрессивных семьях. Поэтому нельзя смотреть на себя сквозь разбитых людей — они разобьют тебя.       Его кровью было пропитано больше белоснежных бинтов, так что исчезло больше воспоминаний от болевого шока серости знаменитых злобных шуток судьбы. Именно поэтому чувства Чонгука — запутанная белая нить, и тот, кто попытается сшить себе жизнь с ним, обязательно поранится. Так, что покрасит её в алый, а затем отрежет и выбросит в мусорку.       Истощённость приходит, не спрашивая момент для встречи, тем более, она даже не имеет часов и не знает такого термина как «время».       Истощённость приходит надолго и никогда не задумывается над тем, что, возможно, своим приходом она кому-то мешает воплощать свои масштабные планы в реальность.       Истощённость умеет хорошо выпивать людей. Они, глядя в её прозрачные глаза, выпивают следующую банку алкоголя и бессильно плетутся в ближайший угол своей кухни, ставя бутылку к ещё десятку таких же пустых, делая в своей голове примечание, что скоро нужно будет вынести мусор.       Истощённость разрушает жизнь так же, как обваливаются здания в заброшенных безлюдных городах, потому что их жители решили отправиться на поиски лучшей жизни, но они ещё не знают, что та наступит только в полной изоляции от положительного влияния их притворно счастливых знакомых.       Усталость гналась за Чонгуком на быстром спорткаре, а он профессионально убегал от неё, сидя за столом в офисном кресле серого здания.       Воздух города был загрязнён так же, как и муравьи, жившие в нём. Но Чонгук ценил эту загрязнённость, особенно если её не скрывали. Он не любил играть в прятки ещё с детства, но обожал догонялки, только потому что он всегда настигал того, кто должен был достать его самого. Он призывал людей показывать свою грязь, зачем же её стесняться, когда можно стать частью информационного мусора и не делать даже попыток казаться идеальным? Он любил чистое притворство так сильно, как этикет любит белые носовые платки и скатерти, но ещё больше любил наблюдать за проявлениями сладкой двуличности, как людям нравится разливать кофе на белые ткани, а затем жаловаться, что пятно останется навсегда. Хотя их тело запятнано уже давно и грязно, как и мысли. Они почему-то заботятся только о белой простыне и упоминании своего имени в болтовне других лиц. «Нонсенс», — говорил он, но для всех, кроме Тэхёна, был таким же, как и другие.       Руки Тэхёна расстегнули ещё одну пуговицу на одежде Чонгука. Он медленно и нежно поглаживал ладонями плечи мужчины, которые только что обнажил, позволяя холодному воздуху кусать хрупкую кожу. Тэхён проводил пальцами по его ключицам, очерчивая их контуры, а время от времени убирал одну руку, чтобы сделать ещё одну затяжку и встряхнуть дым с конца тлеющей сигареты. Он останавливался, натыкаясь на каждую родинку, шрам, выпуклую вену или старые татуировки, которые он изучил наизусть и мог рассказать, будто поэму. Указательным пальцем находил их границы и одновременно скрывал желание спросить о происхождении каждой из этих черт тела Чонгука.       И действительно, он был поэмой.       Поэмой, которая очень сложна по содержанию, с большим количеством метафор и сравнений, с лёгкими упоминаниями греческой мифологии и библейских сюжетов.       Поэмой с написанными неправильно словами, с ошибками, с грамматическими опечатками и без единого редактора и языковеда, который мог бы это откорректировать.       Поэмой, отделённой от всех остальных, особенной, личной, тайной.       Поэмой, но столь трагической, что без слёз на щеках её нельзя было декламировать.       Поэмой, которая никогда не стала бы исполняться на сцене театра.       Тэхён чувствовал, как его пальцы плавятся, просто сгорают, делаются чёрным углём под действием жара от чужой кожи. Он не мог позволить себе спокойно дышать ровно, как и говорить прямолинейно. Каждый его вздох было хорошо слышно в этой давкой тишине сонного покоя работяг, с надеждами на улучшение жизни. Он не имел астмы, но находил все симптомы, только когда был рядом с Чонгуком, возможно, именно он вызывал болезни, как это делает радиация с человеческим телом, но после этого обязательно лечил, как панацея.       — Поцелуй меня, — голос Тэхёна, пока он произносил шёпотом эти два слова, звучал очень осторожно, словно опасаясь одного из худших исходов ситуации. Он говорил тихо и медленно, немного хрипло после сна, с нотками мольбы. По его тону казалось, что он не просит, не приказывает, а просто умоляет, как жертвы убийц просят их избавить от мук перед смертью и поскорее убить. Это предложение звучало грустно, потому что в нём слышались отчётливые задушенные слёзы, что подступали к горлу.       Тэхёну было сложно ощущать что-либо, кроме боли, казалось, это чувство заставляло раствориться в нём, в Чонгуке. Ему хотелось попросить, чтобы тот ударил сильнее, избил до синяков по всему телу, а затем плюнул прямо в лицо и ушёл, по возможности, навсегда, оставив его, приговорённого к смерти, долгой и мучительной. Он хотел получить самую тяжёлую травму головы, чтобы точно и бесповоротно забыть его, чтобы больше ничего не смогло напоминать о нём: ни сигареты, ни его же тело, которое уже полностью принадлежало другому человеку, ни алкоголь, который он любил, ни выдержанный пафос слов и запах домашней влажности в воздухе после вечернего дождя. Возможно, забыть или забыться и есть побег — единственный выход из замкнутого лабиринта. Но лучше же бежать без оглядки, искать без устали и улыбаться, рыдая, не так ли?       Остатки сигареты быстро затухли и последние пряди дыма рассеялись в воздухе, теряясь в поисках самого себя, пока Чонгук тушил её в пепельнице. Руки Тэхёна на талии мужчины размякли, давая Чонгуку повернуться к нему.       Чонгук запустил свои пальцы в волосы мужчины напротив, чуть-чуть повернув его к себе, а затем заглянул в глаза, в которых скрывалась какая-то невиданная для него ранее трагичность. Возможно, раньше он не замечал этого по своим собственным, часто эгоистическим желаниям, или потому что Тэхён был всегда недоступен в плане эмоций. Ночная тьма, как лёгкий омут, закрывала собой всю глубину разбитых мечтаний в чёрном зрачке, а также скрывала набегающие к глазам солёные слёзы.       Чувство несправедливости и кардинального нарушения законов приводило к бесконечной вине за созданные человеком экологические катастрофы эмоций, из-за которых появлялись серийные киллеры, желавшие отомстить другим ценой своей жизни. Они не выбирали покой для себя и для того, кто их сломал, они покупали билеты на поезд в один конец, не заплатив за них и даже не поинтересовавшись направлением их рейса.       Чонгук пытался целовать воздушно и хрустально, делая попытки хотя бы так показать свои соболезнования к горю Тэхёна, забывая, что холод его действий появился только после полной утраты крови в артериях.       Руки Тэхёна жадно притянули к себе за талию мужчину напротив, ему хотелось завладеть всем и полностью, сделать частью себя или стать им. Он не хотел нежности, его поцелуй был скорым и чёрствым. На лице Чонгука появилась лёгкая улыбка; он не сопротивлялся, а наоборот, только ещё больше поддавался и позволял Тэхёну доминировать над собой. Мужчине нравилось кусать нижнюю губу Чонгука и из-за не рассчитавшегося напора делать ему больно, вплоть до кровавого потёка на коже, прокусывать искушающие губы.       Злость и обида на себя и на Чонгука давно закралась в нём, и это не проявлялось в виде агрессии. Хрустальные слёзы, будто драгоценные камни, стекали по щекам Тэхёна прямо к губам, а Чонгук слизывал их и чувствовал, как его собственные щёки начинает печь от раскалённого огня вселенской грусти, блуждающей по ночным церквям, исповедуясь о своей несчастности.       От приятной боли Чонгук был вынужден подавить тихий стон в поцелуе, что определённо понравилось Тэхёну. Он соскучился по их сексу, в котором поцелуи и прелюдия занимали большую часть времени и не оставляли квадратного сантиметра на их телах для стыда и румянца на щеках от боязни открытости, а не от физической усталости после яркого оргазма. Чонгук стиснул своими пальцами волосы Тэхёна на затылке, пока его руки забирались под лёгкую рубашку Чонгука и, блуждая по его спине, оставляли полумесяцы от коротких ногтей и красные дорожки от царапин. Дышать становилось всё труднее; на языке смешивался вкус солёных слез, стекавших к подбородку, со слюной от мокрого поцелуя. Чонгук не ожидал такой настойчивости от Тэхёна, но, возможно, это именно то, чего он тайно хотел. Мужчина делал поцелуй глубже; он переключался с верхней на нижнюю губу, делая это очень мокро, проникал языком в рот Чонгука и проводил им по искусанной нижней губе мужчины. Им обоим не хватало кислорода, так что они, отстранившись друг от друга, судорожно набирали воздух, которого так не доставало в избитых лёгких.