soredemo aruiteru

      ветер у моря порывистый, холодный и вместе с запахом солёной воды приносит песок, который потом придётся вытряхивать из куртки.       уже вечереет. наверное, пора возвращаться, хотя в чёрно-белом мире теперь сложно судить о течении времени. многогранные краски неба, присущие только закату, в нынешних реалиях превратились в монохромные полосы, ни о чём не говорящие.       но даже несмотря на то, что мир стал скучным и серым, на прибрежный закат всё равно хочется полюбоваться чуть дольше. или это просто собственное нутро противится необходимости возвращаться и ищет любую мало-мальскую возможность зацепиться хоть за что-нибудь, что позволит чуть дольше посидеть на песке, разглядывая серую гладь?       но бесцветный мир постепенно темнеет, предвещая наступление ночи.       кёко медленно поднимается, последний раз вдыхая морской воздух и позволяет себе подольше постоять, вглядываясь в вечернее небо над океаном. оно мало чем отличается от дневного сейчас, но кёко в такие моменты вызывает воспоминания о мире до цветового краха и заменяет ими унылую серую действительность. цвета вот уже лет пять как покинули их грешный мир, но кёко всё равно — её воображение достаточно сильно для того, чтобы увидеть яркие звёздочки на стремительно темнеющем небе и раскрасить всё то, что попадается ей на глаза, когда она ещё раз окидывает взглядом побережье.       это морское побережье не похоже на её родное, то, где она провела своё детство, но определённо ощущалось самым родным местом в чужой стране, куда по воле случая кёко была вынуждена переселиться, оставив свой дом, семью и собственное счастье под толщей солёной воды.       цветовой крах действительно разделил её жизнь, а также жизнь её друзей, знакомых и ещё множества людей на до и после.       тот яркий солнечный день совершенно не предвещал беды. в честь начала летних каникул их школа отправилась в круиз на новеньком теплоходе, который впоследствии больше не вернулся к родным берегам. кёко мало что помнит из того, что происходило, когда она поднялась на борт — морская болезнь такой себе спутник в круизе.       но в какой-то момент все взрослые стали ужасно взволнованными и суетливыми, а из их обеспокоенных шёпотков меж собой кёко и её класс случайно узнали, что японский архипелаг смыло грандиознейшим за последние сто лет цунами.       через пару дней, после того, как их корабль, которому повезло покинуть опасную зону до того, как отголоски цунами добрались и до него, пришвартовался у берегов кореи (в тот день сайто кёко впервые узнала о её существовании, ведь не считала необходимым вслушиваться в объяснения учителя на уроках географии), цвета ушли из этого мира и всё стало чёрно-белым. никто так и не смог объяснить, что произошло. в разговорах происходящее фигурировало чаще всего как цветовой крах (но некоторые считали, что определение «кара божья» подходит ситуации чуть лучше). люди решили не разбираться, свыкнуться с действительностью и жить как прежде. впрочем, чего ещё ожидать от взрослых? им некогда задавать лишние вопросы и искать на них ответы.       в любом случае, теперь у кёко нет ни цветов, ни дома. всё это осталось только в её воспоминаниях. и только на этом побережье она чувствовала себя комфортно, пусть оно лишь отдалённо походило на то, которое она запомнила и которому доверяла все свои самые сокровенные детские тайны.       двенадцать стульев на берегу возле самой линии воды совершенно не вписывались в эту картину, но кёко привыкла к ним. их прибило примерно через год после краха. от нечего делать кёко как-то раз воткнула их в песок поглубже, чтобы их не смыло обратно и теперь эта странная инсталляция «украшала» побережье вот уже несколько лет.       кёко до сих пор не знает, зачем сделала это. возможно, эти стулья напомнили ей о собственном классе. их тоже было двенадцать, пока одна из них не перевелась в параллель, которая, как ей казалось, была ближе по духу. её звали нагахама неру.       кёко всё ещё здоровается с ней, когда пересекается в коридорах лицея, но в основном сложилось ощущение, что неру среди них никогда и не существовало.       меж тем серый цвет вокруг сгущается сильнее, а ветер становится всё более промозглым и лезет за воротник. пора уходить.       кёко не знает, когда у неё получится вернуться к морю. в последнее время ей кажется, что она слишком заигрывает со своей удачей (она не может игнорировать то, как закатывает глаза их староста, видя, как она сбегает с очередного урока. нет, куми своих не сдаёт, но скорее, однажды она просто не сможет отмазать сайто в кабинете директора и её посадят под домашний арест или запрут в учительской).       кёко старается подставить лицо ветру, невзирая на и без того замёрзший нос. она завидует ветру. завидует его свободе. и старается присвоить себе хоть немного этой свободы, прежде чем вернуться в свою неволю, огороженную ржавым забором с табличкой «посторонним вход воспрещён».              возможно, их лицей не так плох, а общежитие достаточно уютное, но кёко всё равно тоскует. ей хочется вернуться домой и чтобы всё было как прежде. чтоб не нужно было учить незнакомый язык и большую часть времени разговаривать на нём во время уроков. чтоб не остаться одной в чужой стране без семьи.       кёко раньше не могла похвастаться привязанностью к собственному классу, но произошедшие события всё чаще заставляли её задумываться о том, что ей крупно повезло, что они остались вместе. её класс и морское побережье были единственными вещами, которые ей нравились в корее, не считая еды.       решив не вгонять себя в тоску ещё сильнее очередными ненужными мыслями, кёко резко разворачивается и видит фигуру, по всей вероятности, наблюдавшую за ней всё это время.       много ума не понадобилось, чтобы понять, что это канемура мику из второго класса. она с любопытством наблюдала за кёко всё это время. сколько она тут простояла?       — кёко-сан… ты ушла с уроков и не пришла на ужин. нельзя так.       кёко хмыкает. второклашки и то, как они вечно клеились к старшим, всегда умиляли её, вызывая почти что материнские чувства. хотя это даже неудивительно — в чужих краях всегда тянешься к тем, кто на тебя похож.       — я не голодная.       они молчат какое-то время, вслушиваясь в шум волн.       — холодно, — замечает мику и, будто в подтверждение своих слов, ёжится.       — нормально, — кёко пожимает плечами. она уже привыкла к этому вечно промозглому влажному ветру.       — а вдруг заболеешь?       — скорее ты заболеешь. сколько ты тут торчала?       — недолго. я пришла сразу после ужина. аяка-сан сказала, что испечёт пирог тому, кто первым тебя найдёт и приведёт домой.       кёко вздыхает. ну и молодёжь нынче пошла, за пирог заложат.       — я никому не скажу, где ты была, — спешит заявить мику, услышав вздох, который, по её мнению, был полон разочарования.       «кому надо, тот и так знает» — мысленно отвечает кёко, но вслух лишь ободряюще улыбается.       — и всё-таки, кёко-сан, осторожнее… — добавляет мику, прежде чем развернуться и быстрым шагом направиться в сторону общежития.       кёко теперь ещё меньше хочется возвращаться. аяка её точно убьёт.

***

      существует куда более короткий путь до общежития, но кёко выбирает тот, что намного длиннее. она оправдывается перед собой тем, что не хочет наткнуться на мику, но прекрасно понимает, что обманывает саму себя. второклассница уже давно вернулась в тепло, пока кёко продолжала морозить себя на побережье, вглядываясь в её спину, становящуюся всё меньше и меньше.       и снова тёмный переулок, где горит всего один фонарь. кёко вглядывается в полумрак, будто надеясь кого-то там увидеть, но, к сожалению или к счастью, здесь пусто. только холодный ветер подгоняет в спину. она каждый день возвращается через этот переулок и какое-то странное чувство вновь и вновь заставляет её повторять этот маршрут изо дня в день.       кагеяма юка называет это чувство умным словом ностальгия.       такамото аяка считает, что кёко однажды так допрыгается и её отчислят. если до этого её не прирежут по-тихому в этом самом переулке, конечно же.       сасаки куми ничего не говорит. но кёко до сих пор помнит тот вечер, когда она пыталась незаметно прокрасться в свою комнату, но внезапно наткнулась на старосту. эта встреча могла закончиться намного быстрее и безболезненнее, если бы не пачка сигарет, случайно выпавшая из кармана её куртки.       нет, сайто кёко вовсе не собиралась курить (ну разве что только попробовать на заднем дворе общежития).       просто отказываться от подарков в её понимании было невежливо.       но разве разгневанной старосте это объяснишь?       в тот день кёко посчастливилось повстречать в том самом переулке старшеклассницу из соседнего корпуса, с которой она в итоге проболтала до самого позднего вечера, когда серое небо превратилось в угольно-чёрное. так она и подружилась с шидой манакой, которая и подарила ей свои сигареты в честь столь знаменательного знакомства.       с тех пор посещение переулка вошло в привычку, как и походы на берег моря. в какой-то мере манака взяла на себя родительскую роль и показала кёко, какой будет её дальнейшая взрослая жизнь в этом сложном мире, пусть и с позиции проблемной (по мнению педагогического состава — учениц корпуса кеяки никто там не жаловал) старшеклассницы этот взгляд был несколько искажённым.       манака предполагала, что в пропаже цветов виноваты занудные взрослые, которые нагородили столько правил и ограничений, что мир просто решил стать точно таким же скучным и серым, как и они сами. кёко не была уверена, стоит ли ей верить, но всё равно продолжала наслаждаться этими встречами по вечерам, впитывая в себя каждое слово.       на самом деле они до сих пор так и не поняли, исчезли цвета из мира сами по себе или человечество массово заразилось неведомым науке заболеванием? не один вечер они посвятили разгадке этой тайны, пока инициативная группа не уменьшилась до кагеямы юки и сасаки мирэй, которые так и не бросили попыток докопаться до истины. наверное, они и сейчас сидят в гостиной, склонившись над книжками, которые тайком стащили из лицейской библиотеки.       представив, как юка вновь разбрасывается очень умными словами, значения которых всё равно никто кроме неё не знает, а мирэй снова дёргает себя за ухо, пытаясь сосредоточиться, кёко втягивает голову в плечи и ускоряет шаг. воспоминания не спешат покидать её до тех пор, пока она не выходит из полутьмы на залитый тёплым серым светом одинокого фонаря мощёный пятачок.       в тот же год после летних каникул манака исчезла. с одной стороны неудивительно — это был её последний год учёбы, а с другой кёко до сих пор тоскливо. их разговоры обо всём на свете снова всплывают в памяти и иногда сайто думает, что шида была её самым близким человеком в этом мире, которому она могла бы доверить всё, что её тревожило. наверное, жаль, что она так и не решилась это сделать.       эта странная тоска никак не желала уходить и однажды кёко решила посоветоваться с кагеямой юкой, считавшейся самой умной в их классе.       полистав очередную умную книжку, юка осмелилась предположить, что кёко влюблена, за что в неё полетело сразу два учебника. один понятно от кого — от подавившейся от удивления клиентки, а второй… кёко до сих пор не знает, что нашло на аяку в тот момент и почему она неделю потом с ней не разговаривала.       хотя со временем кёко начала думать, что в чём-то юка, возможно, была и права. но это не влюблённость. скорее, привязанность. странная, непонятная привязанность, от которой она до сих пор не знает как избавиться. краем уха кёко слышала, что манака теперь работает в клубе для взрослых, а значит, теперь ей нет дела до какой-то там второклашки из средней школы, с которой она общалась когда-то. теперь манака совсем другой человек и в их встрече нет смысла, но кёко всё ещё на что-то надеется, как маленький глупый ребёнок (странное, но милое прозвище от старшей подруги, которое та всегда произносила со снисходительной и мягкой улыбкой, не забывая потрепать сайто по голове).       показавшиеся вдали выбеленные стены общежития (каждую весну они собираются всем корпусом и самостоятельно их красят, ведь директор лицея считает, что только трудом можно воспитать подрастающее поколение) заставляют позабыть о манаке.       кёко считает количество горящих окон (хотя в нынешних реалиях их нельзя было считать горящими — некоторые прямоугольнички в стенах были просто светлее, чем соседние). на четвёртом этаже явно темно (там никто никогда не жил и этот этаж с самого первого дня был заброшен). на третьем тоже темно — его единственная обитательница наверняка видит уже десятый сон. второй этаж демонстрирует признаки жизни светом в трёх окнах. на первом выделяется всего одно. кёко испытывает облегчение — вероятнее всего, это и правда юка с мирэй засиделись, а значит она сможет незаметно проскользнуть мимо них в свою комнату.       она пробирается через едва заметную дыру в заборе среди кустов и шипит от боли — в очередной раз умудрилась расцарапать лицо вездесущими ветвями. в который раз кёко жертвует щеками, но ей не привыкать — нарваться на сторожа хочется куда меньше. в их лицее было запрещено покидать периметр общежития после окончания занятий. а если какая-нибудь нерадивая ученица попадётся на глаза сторожу после наступления темноты… трое суток на гауптвахте обеспечены. конечно, эта комната была не так страшна, как её название (его вообще придумала кагеяма юка, явно позаимствовав из читанных ею когда-то книжек) — подумаешь, пыльное помещение на четвёртом этаже, заваленное хламом, но сидеть там три дня без общения с друзьями… единственным собеседником для наказанных была только староста, приносящая ужин перед отбоем (если ужином можно было считать остатки еды, ведь при готовке наказанные, как правило, не учитывались).       бесшумно проскальзывая через тёмный коридор в гостиную, кёко действительно видит юку и мирэй, склонившихся над книгой. до ушей доносятся обрывки фраз. кажется, что-то про коронавирус… последние пару дней эти двое спорили, могла ли в мире разыграться очередная пандемия с более ужасающими последствиями, чем сорок лет назад, в частности — массовой потерей способности различать цвета.       юка и мирэй спорят и сегодня, совершенно не обращая внимания ни на что вокруг. кагеяма водит пальцем по выцветшим строчкам, ища аргументы себе в помощь, а сасаки нервно дёргает себя за мочку уха, понимая, что проигрывает, и хмурится. проигрывать она очень не любит.       кёко бесшумно проходит мимо стойки для одежды, не обращая внимания на то, что все вещи свалены в подозрительную кучу подле неё. сайто игнорирует существование вешалок и стоек и иногда заваливается спать прямо в куртке (за что наутро получает от аяки). сегодняшний день не исключение.       а зря!       стойка падает в самый неожиданный момент, больно ударяя по хребту, а сверху наваливается странная визжащая масса.       от неожиданности кёко и сама басовито кричит, рискуя перебудить всё общежитие.       юке и мирэй теперь не до споров, обе испуганно вскакивают и захлопывают книгу, поднимая тучу пыли. сасаки, не теряя времени, хватает тяжёлый фолиант наперевес и пытается подойти ближе к кричащей куче, готовая в любой момент прихлопнуть захватчиков как тараканов на общажной кухне.       — кёко, ты что ли?       в нос бьёт приторный запах цветочных духов. только один человек во всём корпусе хината обливается этими духами будто из ведра каждый день.       — картошка, слезь, дура! — кёко гневно размахивает руками, все ещё прижатая к полу весом чужого тела.       — сама ты картошка!       кёко получает подзатыльник и вскоре освобождается от пригвождающей тяжести и вороха одежды, лишившей её обзора.       чуть поодаль стоит её одноклассница като шихо и прихорашивается после столь неудачной охоты, поправляя свои роскошные золотистые волосы и приглаживая помявшуюся модную пижаму в цветочек. за её спиной пытается спрятаться ещё одно действующее лицо, но по росту она превосходит шихо, поэтому получается это не очень.       крайне грустный при любых обстоятельствах взгляд выдаёт в этом действующем лице камимуру хинано — первоклассницу, совсем недавно появившуюся в их школе. она частенько приходила либо на второй этаж, либо на первый, ведь в своём классе она была совершенно одна.       — извините, — еле слышно пищит хинано и кланяется по всем правилам этикета. в её комнате на стене висит сертификат знатока социальных манер третьего класса.       — и что это было? — мирэй нерешительно откладывает книгу в сторону.       — хинано сказала, что её преследует призрак и ей страшно спать одной, и попросила меня помочь его поймать, — оправдывается шихо, пожимая плечами.       — призраков не существует, — юка поправляет очки. — и вообще, почему вы решили ловить его именно здесь?       — он всюду ходит за мной, — хинано переходит на прерывистый шёпот, а её вечно грустные глаза наполняются ужасом.       — так что мы решили заманить его сюда, а потом ещё и вы тут уселись, так что помогли бы, если что, — заканчивает за неё шихо.       — ты его видела? — мирэй снова тянется к книге. в отличие от юки она верит в сверхъестественное и страх хинано передаётся ей тоже.       — он невысокий такой… белый… и голова квадратная, — у камимуры глаза округляются, когда она пытается изобразить призрака и очерчивает руками контуры его квадратной головы.       про кёко все забыли, но и ей становится интересно, что за существо терроризирует робкую первокурсницу. прежде в их общежитии никогда не водилось призраков, поэтому, все ещё полулёжа на полу, она вслушивается в разговор, не думая уходить.       юка активно размышляет, как объяснить произошедшее с хинано с научной точки зрения и снова поправляет очки.       — этот призрак… он разговаривал с тобой? — интересуется мирэй.       — он зовёт меня… «хинано! хинано! пойдём играть!» — глаза камимуры становятся ещё шире и шихо кладёт ладонь ей на плечо. ей кажется, что у бедной первоклашки сейчас сердце разорвётся от ужаса.       — это не я, если что, — бурчит кёко, но её никто не слышит.       у кагеямы юки внезапно подкашиваются ноги и она почти что падает, заливаясь от хохота.       — хинано! твой дух… он что, вселился в неё?! — внезапно верещит шихо. она пыталась пошутить, но получилось это, как обычно, не очень.       мирэй, едва услышав это, отпрыгивает в сторону, закрываясь книгой.       хинано вот-вот заплачет.       кёко всё ещё ничего не понимает, но и не пользуется возможностью улизнуть. иногда ей нравится наблюдать за своими соседями по общежитию.       — вы… дуры… — кагеяма икает от смеха. — это ж нибу акари!       — что?! — дружный возглас пролетает по гостиной. хинано почему-то начинает плакать ещё сильнее.       приходится подождать некоторое время, пока самый умный человек в этом помещении придёт в себя.       — недавно нибу приходила ко мне и жаловалась, что ей снятся странные сны, где она приходит в гости к хинано и предлагает ей поиграть, а та плачет и убегает, — юка всё ещё вытирает выступившие от смеха слёзы. — но и это ещё не всё. нибу сказала, что почти каждый день засыпает у себя в кровати, а просыпается непонятно где и от этого у неё болит голова! поэтому я посоветовала привязывать ей подушку к голове, чтобы если она и проснётся за пределами кровати, то хотя бы будет с подушкой!       — и что теперь с ней делать? — интересуется шихо.       юка с сочувствием оглядела всё ещё плачущую хинано.       — ну… хинано на ночь может закрывать дверь в свою комнату.       — тогда нибу пойдёт к кому-нибудь ещё, — вставляет мирэй. — может, поймать её и отвести ко врачу?       — звучит как неплохая идея, но зная нашу врачиху… — юка снова поправляет очки, явно намереваясь продолжить свою мысль, но кое-что мешает ей это сделать.       — хинано… — доносится из темноты коридора.       камимура взвизгивает и прячется за шихо (та чуть ли не падает).       мирэй непроизвольно тянется к книге который раз за вечер.       кёко всё ещё лежит на полу. больше всего на свете ей хочется уснуть прямо здесь.       — нибу! проснись! — повышает голос юка, когда фигура в светлой пижаме с привязанной к щеке подушкой показывается на сером свету. даже кёко становится жутко, что уж говорить о хинано.       мирэй хватает со стола карандаш и бросает его точно в лоб безмятежно спящей акари.       — а? — хлопает глазами та, едва проснувшись. лоб почему-то болит и нибу тянется ладонью к нему, чтобы проверить. её что, застрелили? да вроде нет. а что происходит?       — а почему я здесь? — растерянно протягивает она, оглядываясь по сторонам и щурясь от света настольной лампы. — мне опять снилась хинано…       кагеяма юка еле сдерживается, чтобы снова не взорваться от хохота.       — ты у нас лунатик теперь, — отвечает вместо неё мирэй, не спеша отпускать книгу.       — ходишь, детей пугаешь, — поддакивает шихо, а хинано робко кивает позади.       — а почему кёко-сан на полу? — нибу всё ещё ничего не понимает.       — потому что они решили, что призрак, пугающий хинано — я, — ворчит кёко. спина всё ещё болит после падения железной стойки.       — какой призрак?!       — ты ходишь во сне и пугаешь этим хинано, — наконец объясняет юка. — хинано приняла тебя за привидение.       — что?! — визжит нибу и бросается к бедной первоклашке с извинениями. в гостиной становится слишком шумно. по громкости с нибу акари могла соревноваться только игучи мао, которая, к великому счастью всего корпуса хината, уже давно спала.       юка стучит по столу ладонью. она больше не смеётся.       — вы чего разорались! — ворчит кагеяма, сама при этом повысив голос. — на часы смотрели вообще? уже отбой давно, доверещитесь — придёт сторож и полетим все на гауптвахту. и сайто в первую очередь.       кёко чувствует, как её прожигают взглядом, хотя всё это время она молчала.       мирэй бросает взгляд на старинные ходики с маятником. стрелки показывают полдевятого, в то время, как отбой всегда был в семь вечера. да, рано, но это было далеко не единственное идиотское правило лицея, за которое кёко его искренне ненавидела и от которого сбегала на любимое побережье к двенадцати стульям.       — вот это мы засиделись, — протягивает сасаки, пряча книгу под стол.       — я провожу хинано и нибу, — вызывается шихо.       — привяжи нибу к кровати, — советует юка вслед, пока акари чувствует себя совершенно виноватой, несмотря на то, что хинано простила её за секунду.

***

      прокрасться в собственную комнату не составляет особого труда. единственным источником света является диск луны, с любопытством заглядывающий в окно, поэтому кёко пытается ни на что не наткнуться в полумраке (даётся это непросто — она довольно неуклюжа), попутно прислушиваясь к сопению с верхнего яруса кровати и стараясь, чтобы это сопение не прерывалось.       кажется, ей это удаётся. скидывая куртку куда-то в угол и переодеваясь в пижаму (наутро наверняка обнаружится, что всё наизнанку и задом перёд), кёко ныряет под пуховое одеяло. пружина матраса под ней предательски скрипит и сайто торопливо касается головой подушки, притворяясь спящей. сопение сверху, кажется, не прервалось. отлично, сегодня такамото аяка, она же соседка по комнате, её не казнит.       или казнит.       резко воцаряется тишина и кёко пытается уснуть за долю секунды. поздно.       верхний ярус поскрипывает, в темноте что-то шуршит и вскоре её собственный матрас прогибается под чужой тяжестью.       — кёко, — по шёпоту аяки не скажешь, хочет она её убить или нет, но сайто на всякий случай продолжает прикидываться спящей.       аяка сжимает её плечо.       — ты пришла минуту назад, я всё слышала.       — я тебя разбудила? — бормочет кёко, старательно рассматривая доски верхнего яруса. повернуть голову она боится — в памяти всплывает полный гнева взгляд аяки, который кёко поймала, когда выходила из класса, чтобы больше в него сегодня не вернуться.       аяка всегда переживала из-за того, что из-за отношения кёко к учёбе её отчислят. да и не только из-за этого.       иногда эта странная забота раздражала, но всё чаще кёко приходила к выводу, что это ей льстит. конечно, аяка иногда ругалась, и ругалась страшно, но кёко почему-то не сердилась и не всегда пугалась. гневная такамото казалась ей забавной и милой.       — я не спала, — отвечает аяка спустя недолгую паузу. — тебя ждала. вылезай.       — это ещё зачем? а если сторож придёт?       — не придёт. в общежитии корпуса ноги что-то стряслось и он ушёл туда.       — не на всю же ночь…       — куми сказала, первоклашки подожгли пятый этаж.       кёко присвистнула. ученицы корпуса ноги были самыми примерными из всех трёх, хотя краем уха она слышала, что недавно набранные туда первоклашки действительно доставляют много хлопот учителям. правда, к пожарам и прочим хулиганствам обычно был склонен именно их корпус. кёко охотнее бы поверила, если бы в данном происшествии был замешан кто-то из корпуса сакура (в конце концов до недавнего времени все они были под одной крышей корпуса кеяки, но из-за резко возросшего количества учеников классы пришлось разделить). но чтоб кто-то из ноги?       — когда я возвращалась, ничего не горело, — кёко всё ещё не верит. да и зачем юка тогда распугала всех сторожем?       — всё уже потушили пока ты слонялась непонятно где, — ворчит аяка. — дослоняешься ведь.       кёко раздражённо выдыхает.       аяка встаёт с её кровати и подходит к прикроватной тумбочке.       вскоре до носа сайто доносится изумительный аромат яблочного пирога.       — теперь-то ты встанешь? — аяка нависает над ней с тарелкой.       — это тот пирог, который ты пообещала тому, кто меня найдёт и притащит назад в общагу? — усмехается кёко.       тарелка слегка подрагивает в руках такамото.       — неважно, — бормочет аяка. — просто поешь, а то в голодный обморок упадёшь.       — да что мне будет, — тем не менее, кёко садится в постели и тянется к пирогу. есть в полумраке не очень удобно, поэтому у аяки уже приготовлен фонарик, которым она подсвечивает тарелку (стараясь не слишком нагло пялиться на соседку по комнате, теперь напоминающую деловито милого хомяка).       пирог и правда изумительный, запах не обманул. кёко думает, что убьёт за стряпню аяки.       — ты уже неделю ужин пропускаешь.       кёко бормочет что-то про диету. на данный момент ей не хочется разговаривать, ведь все её мысли заняты тающим во рту яблочным пирогом.       — и вот куда ты всё время сбегаешь? — продолжает ворчать аяка, параллельно борясь со своим внутренним «я», которое так и норовит заставить её губы расплыться в улыбке, едва она замечает, с каким удовольствием кёко уничтожает её пирог.       а ведь этот пирог аяка испекла в первую очередь для неё.       — ты знаешь куда, — кёко отвечает уклончиво, облизывая пальцы. ей не хочется расставаться с пирогом аяки и всем, что от него осталось.       — опять манака?! — аяка хватает кёко за руку и принюхивается к её костяшкам. у неё это вошло с привычку с того самого дня, когда куми застукала кёко с сигаретами. самой сайто, это, конечно, доставляет некоторое удовольствие (вплоть до учащающегося пульса), но всё-таки хотелось бы, чтобы такамото брала её за руки по другим причинам (за такие хотелки она хочет оторвать себе голову).       — она же уже выпустилась! — ноет кёко, при этом не особо желая, чтобы аяка отпускала её руку. — я её с того самого лета не видела!       — точно… — аяка отпускает её руку. она всё ещё мрачна. — море?       такамото прекрасно знает ответ. и ей это не нравится. иногда она завидует кёко и некоторым второклашкам, которых правила пугают не так сильно и они позволяют себе познавать мир за пределами ржавого сетчатого забора вокруг общежития и лицея.       сегодня она была в шаге от того, чтобы и самой пролезть через дыру в заборе и отправиться на побережье с тем самым пирогом. но скучающие канемура мику и косака нао из второго класса попались на глаза ей раньше, поэтому уговор родился быстро. жаль, не помогло. и мику, и нао вернулись в одиночестве, но аяка всё равно угостила их пирогом.       кёко молчит, не утруждая себя ответом. вкуснейший пирог съеден, аяка сидит рядом, пусть она немного и не в духе, но этого всего для сайто вполне достаточно.       такамото все ещё светит фонариком и случайно скользит по щеке напротив. в сером свечении она замечает свежую царапину.       — и ты снова порезалась, — качает головой аяка. — инфекцию занесёшь и вообще...       кёко вздыхает, не вслушиваясь в очередные нудные ворчания такамото и получает в руки фонарь. аяка убирает тарелку в тумбочку (утром нужно незаметно вернуть её на место) и достаёт пластыри.       предпоследний пластырь из пачки вскоре оказывается на щеке сайто. ей нравится то, как аяка осторожно разглаживает его пальцами и не нравится перспектива отвечать на очередные вопросы учителей и противной врачихи, которая всегда попадается ей по дороге в школу. перспективу пробираться через дыру аккуратнее кёко даже не рассматривает.       — всё. а теперь — спать, — аяка гасит фонарь и ставит его на пол рядом с кроватью. вставать и подходить к тумбочке снова она не хочет.       кёко послушно лезет под одеяло и берёт в руки плюшевого дельфинчика, терпеливо дожидавшегося своего часа возле стенки. аяка же почему-то не торопится уходить.       — а ты чего к себе не идёшь? — бормочет кёко.       — не хочу, — бесцеремонно заявляет аяка. — двигайся.       воздух застревает в горле от удивления.       в любом случае, кёко приходится подвинуться, потому что аяка незамедлительно растягивается рядом, ныряя под одеяло следом и не оставляя ей выбора.       кёко отворачивается к стенке. её уши горят.       — спокойной ночи, — шепчет аяка.       — спокойной, — кёко обнимает дельфинчика. он делит своё имя с такамото, но последней это знать не обязательно.       

***

      кёко просыпается глубоко за полдень, благо сегодня выходной и нагоняя от старосты она не получит (как ответственная староста и заодно старшая по корпусу, куми каждое утро проверяет все комнаты и будит их обитателей в соответствии с расписанием, иначе это сделает сторож и пробуждение окажется не таким приятным).       каждое утро вот уже несколько лет кёко надеется, что цвета вернулись, но, открывая глаза, она снова и снова видит вокруг привычную серость, вгоняющую в уныние. этот день исключением не становится и после протирания глаз ничего не меняется. вокруг всё такая же серая комната, разве что куртка кёко теперь висит на двери, а не валяется на полу.       делать нечего, кёко лениво скатывается с кровати и, не утруждая себя ни переодеванием, ни заправлением постели, направляется в гостиную.       тут всё как обычно, как это бывает в выходные дни. одноклассницы кёко заняты кто чем. некоторые обитательницы второго и третьего этажей, судя по всему, заскучали у себя и поэтому спустились сюда же.       нибу акари и камимура хинано играют вместе как ни в чём не бывало возле той самой стойки для одежды (от одного только взгляда на неё спину пронзает фантомная боль), будто бы и не было той охоты на призраков и квадратноголового чудовища. с ними ушио сарина — добрейший человек всего корпуса хината, всегда готова дать списать одноклассницам и понянчиться с классами помладше. игучи мао как-то раз назвала её святой матерью корпуса хината и это был единственный раз в жизни, когда с ней все согласились.       к слову, и сегодня сарина единственная из всех присутствующих заметила появление кёко и поприветствовала её тёплой улыбкой.       благодаря этому сайто теперь думает, что её жизнь не так ужасна.       за столом, за которым вчерашним вечером кагеяма юка и сасаки мирэй пытались разгадать тайны мироздания, теперь располагается совсем другой дуэт. такасэ мана, несколько лет прожившая в великобритании, чем ужасно гордится, пытается передать полученный опыт своей лучшей подруге — какизаки меми. но всё, что получается у этой милой девочки с двумя хвостиками и очками в толстой оправе, которые ей не особо-то и шли, — лишь с выражением декламировать:       — i'm sixteen years old!       кажется, меми ужасно гордится своим единственным познанием в английском, а вот ману это не особо и радует. у неё лицо недовольной кошки, когда она снова диктует подруге предложение, которое той следует перевести, но в ответ слышит всё то же «ай эм сикстин ерс олд», в которое какизаки вложила всю себя.       как и всегда, этот урок ничем путным не заканчивается, поэтому мане ничего не остаётся, как согласиться сделать домашнее задание по английскому за меми. наблюдая за этими двумя почти каждый день, кёко от и до выучила сценарий их действий. мана безуспешно учит меми английскому, чтобы в итоге всё равно делать уроки за неё.       конечно, меми не такая глупая. её и кёко частенько любят назначать дежурными, поэтому не один вечер после окончания занятий и ужина они провели вместе за уборкой в классе и мытьём посуды. и во время очередного дежурства, когда об этом случайно зашёл разговор, меми и призналась, что по большей части она притворяется. ей нравится слушать объяснения маны и не нравится делать уроки.       пытаясь отскоблить дно суповой кастрюли, кёко ещё долго думала о том, как мана до сих пор не заметила подвоха.       видимо, она до сих пор ничего не поняла.       кёко становится скучно. она садится за стол, рядом с дверью на кухню. живот крутит от голода, но почему-то ей не очень хочется идти за едой. подперев щёку рукой, кёко вспоминает вчерашнее море и решает снова сходить на побережье.       сидя за столом и выстраивая план действий на день, она продолжает наблюдать за немногочисленными обитателями гостиной, пока в бок ей не врезается что-то большое и крикливое.       — доброе утро! с пробуждением! — кто бы сомневался, лучшая подруга и «сестра по единственной клетке мозга» (цитата кагеямы юки) она же игучи мао, уже здесь.       кёко затыкает ухо. она любит мао, но иногда (почти всегда) она чересчур громкая.       — катоши! — мао, тем не менее, кричать не перестаёт. она совершенно не вписывается в тихую размеренную атмосферу общажной гостиной. — иди сюда, она проснулась!       кёко обречённо вздыхает, когда с другого бока в неё влетает катоши, она же като шихо. впрочем, будучи в неважном расположении духа, кёко предпочитает называть её картошкой. шихо это, очевидно бесит, но дружбе не мешает.       — ты уже поела? — интересуется шихо. она почему-то буквально сгорает от нетерпения.       кёко отрицательно качает головой. она уже десять раз успела пожалеть, что вообще вышла из своей комнаты.       — сегодня лапша была! — сообщает мао.       кёко оживляется. лапшу она любила в любом виде.       — молочная, — шихо, наоборот, любит уничтожать атмосферу, за что мао тянется дать ей подзатыльник. игучи высокая и длинная, для неё это не составляет труда.       кёко не любит молоко. она считает, что это еда для детей вроде хинано.       пока мао и шихо спорят и дерутся, не обращая внимания на сидящую посередине кёко, дверь на кухню открывается.       внутри кёко всё падает. с кухни выходит такамото аяка, в фартучке с розочками, который когда-то одолжила у шихо, но так и не вернула.       только это и заставляет мао и шихо заткнуться. теперь они загадочно друг с другом переглядываются.       — доброе утро! — улыбается аяка. — завтракать… обедать будешь?       раз дежурная по готовке сегодня аяка, то кёко согласна съесть и противную молочную лапшу, поэтому вскоре перед её носом оказывается полная тарелка, а мао и шихо ещё более загадочно переглядываются между собой.       аяка решает не возвращаться на кухню. вместо этого она садится неподалёку рядом со своей лучшей подружкой хигашимурой мэй, которая всё это время спала в кресле, а теперь проснулась.       кёко нравится мэй. она не шумная, как мао, не ехидная, как катоши, не переживает из-за каждого её чиха, как аяка… мэй хорошая, как большая кошка. почти как сарина, но не особо разговорчивая. зато хорошо слушает. иногда она сочувственно плачет, чтобы поддержать кёко после очередной тирады в адрес злой математички такамины, которая опять ни за что поставила ей двойку. но сайто её слёзы чаще всего приводят в ступор, поэтому она задумчиво чешет затылок и прекращает свои жалобы. в любом случае, мэй хорошая! и лучше бы кёко сейчас тоже с ней поболтала, чем ловила бы эти ехидные взгляды с обеих сторон.       мао и шихо выглядят так, будто что-то задумали. обычно все их задумки кончаются домашним арестом, который кёко отсиживает одна за троих, поэтому её начинают напрягать эти хитрые рожи слева и справа.       — что у тебя с аякой? — наконец спрашивает мао. она больше не может терпеть.       кёко давится лапшой, которую и так еле-еле смогла запихнуть в себя. молоко отвратительно, но она почему-то не могла себе позволить оскорбить аяку отказом от её стряпни.       — н-ничего.       — ага, ври больше, — ехидно ухмыляется шихо, толкая её в бок.       кёко косится на аяку, которая как ни в чём не бывало болтает с мэй (редкая возможность увидеть хигашимуру не молчащей).       — не вру я, — сайто хмурится, проглатывая очередную порцию лапши. её начинает тошнить, когда мерзкий молочный вкус вновь растекается по языку.       — у вас точно что-то есть, — мао лезет с другого бока.       — да что вы ко мне пристали! — взвизгивает кёко, но тут же берёт себя в руки, когда вспоминает, что предмет их обсуждений совсем рядом.       — потому что куми рассказала мне по секрету, что видела вас вместе, — шихо продолжает загадочно улыбаться.       — нихреновое такое по секрету у тебя конечно, — вставляет мао, но её никто не слушает.       — чего?! — кёко забывает про лапшу. не то что бы она не ожидала такого от старосты (разве что как она забыла, что всё что рассказывается като шихо по секрету автоматически перестаёт быть секретом уже через минуту?), но она и правда не может припомнить, когда это можно было увидеть их с аякой вместе, ещё и подумать о чём-то не таком.       — не прикидывайся, — шихо почти смеётся. — вы буквально спали в одной кровати. вы встречаетесь?       кёко чувствует как у неё горят уши. она очень надеется, что аяка слишком занята разговором с мэй и не слышит её глупых подруг.       — если у тебя в столе лежит десять одинаковых портретов куми, это же не значит, что вы встречаетесь! — ворчит кёко, прожигая дыру в тарелке. того и гляди молоко через пробоину потечёт на стол.       она прекрасно знала, на что шла и поэтому была готова к затрещине, которую вскорости и получила. в любом случае, не всё одной като над ней издеваться!       мао, как обычно, смеётся на всю гостиную. все уже к этому привыкли, поэтому мало кто обратил внимание, но кёко всё равно неловко. она старается отвлечься и думает о том, где бы достать засов на дверь.       — вот пристали ведь, — снова ворчит она, пытаясь есть быстрее, жаль только кусок в горло не лезет.       — потому что ты глупая. мы-то прекрасно видим, что тебе нравится аяка, только ты это отрицаешь, — шихо снисходительно треплет кёко по плечу.       — и ты нравишься аяке, — мао с другой стороны не отстаёт.       кёко готова убить их обеих и утопить в несчастной лапше.       — неправда, — стискивает она зубы.       — всё правда, — улыбается шихо. — будь уже смелее наконец.       — между нами ничего нет, — кёко почти рычит. ей очень не хочется разговаривать о своей личной жизни и эту противную молочную лапшу тоже есть не хочется.       мао нагло лезет в тарелку кёко и вынимает лапшинки, которые начинает вешать на уши шихо. молоко капает на её новую футболку и пачкает волосы, о которых она так старательно заботится каждый день. мао смеётся и не останавливается, только приговаривает «кёко врушка».       шихо злится и даёт игучи подзатыльник. та в долгу не остаётся, чуть не опрокинув сайто лицом в лапшу. в общем, неизвестно, чем бы это всё кончилось, если бы не подлетевшая к их столу аяка, которая забрала тарелку, надавала всем троим подзатыльников и убежала на кухню.       кёко становится ужасно стыдно.       не обращая внимания на всё ещё ссорящихся подруг, она выбегает в коридор, а оттуда — на улицу.       наверное, не самое лучшее решение — выходить на октябрьскую улицу в одной пижаме, но кёко не чувствует холода, наоборот, что-то припекает ей голову.       сегодняшняя серость светлее, чем обычно, на небе — тёмно-серые пятна и размытый круг, от которого болят глаза. значит, сегодня солнечно.       со спортивной площадки позади общежития доносятся звуки ударов мяча о землю, но кёко идёт в противоположную сторону, к забору.       эта ржавая металлическая сетка отделяла их общажный мирок от свободы, расчерчивая пространство за своими пределами на одинаковые фрагменты-ромбики.       кёко находится совсем недалеко от кустов, где была дыра наружу, но смотрящие ей в спину окна кухни останавливают от побега. почему-то ей кажется, что аяка так и прожигает её взглядом, хотя мойка и плита находились в противоположной от окна стороне. интересно, вслушивалась ли такамото в их странный разговор?       кёко переплетает пальцы с ячейками сетки и вглядывается в расчерченное ими пространство. ей хочется на море.       только море понимает её и её чувства. только море имеет право знать все её секреты.       может, ей действительно нравится аяка. но никто не заслуживает знать об этом. кроме моря.       кёко вспоминает о пластыре на щеке. она тянется к нему пальцами, чтобы содрать его и положить конец всем этим дурацким сплетням про неё и аяку, чтобы больше не слышать эти странные смешки и не видеть хитрые взгляды мао и шихо. но что-то останавливает её на полпути. пальцы повисают в воздухе напротив клейкой полоски, слегка подрагивая.       разгладив пластырь на щеке, кёко отпускает руку. две горящие дыры в спине исчезают.       кёко снова смотрит вперёд, туда, где за множеством серых стен и кудрявых деревьев находится большая вода. в направлении, где остался её настоящий дом.       смотрит она долго, уже давно потеряв счёт времени и перестав обращать внимание на происходящее вокруг себя.       — кёко-сан!       «кёко-сан» вздрагивает и оборачивается, не отпуская ржавую проволоку.       — привет! — томита сузука из второго класса стоит возле стены общежития и радостно ей улыбается. за спиной у неё гитара, а под боком — мацуда конока, её одноклассница, тоже с гитарой, а заодно и с двумя табуретами.       — извини, мы тебя, наверное, напугали, — конока, в отличие от сузуки, куда серьёзнее.       кёко вежливо улыбается, мотая головой и машет рукой в знак приветствия.       — мы тут немного порепетировать хотели, ты не против? — фирменная треугольная улыбка не покидает лицо сузуки.       — репетируйте сколько хотите, я не против послушать, — отвечает кёко и вновь отворачивается к забору.       сузука и конока — творческий дуэт из второго класса, они часто играют на своих гитарах песни, которые были популярны до цветового краха, заставляя всех вокруг испытывать сильнейшее чувство ностальгии. нередко они устраивают по вечерам концерты для своих одноклассниц и заодно приглашают первый и третий этажи. видимо, теперь они готовятся к очередному выступлению.       сладкие голоса томиты и мацуды переплетаются с переливами гитарных струн, кёко кивает головой в такт и мурлычет под нос песенку, которую разучивают второклассницы.

      « Нас ветер определённо В будущее подгоняет Пускай мы всё потеряли Но живём пока что здесь Осколки дней разлетелись На сто частиц, всё же будем Мы дальше двигаться, станем Жизнь свою ценить мы наконец… Мечте не изменим… »

      наконец, в последний раз пальцы ударяют по струнам гитары.       — ну как тебе, кёко-сан? — интересуется сузука.       — хорошая песня, — искренне отвечает кёко. — помню, по радио часто играла раньше.       — да, — кивает конока. — жаль, что здесь совсем другая музыка.       конока права. в гостиной на первом этаже есть радио, но его мало кто слушает, ведь местная музыка не особо похожа на то, к чему они привыкли. эта музыка была такой же чужой, как и это место, как и эта страна. местные жители жили как ни в чём не бывало, радовались жизни, страдали, любили, и страшное цунами для них было только по телевизору.       кёко кивает в знак согласия.       — конока молодец, она раньше аккорды в тетрадочку записывала, — сузука не перестаёт улыбаться.       — не думала, что когда-нибудь мне это понадобится.       — а зачем ты их тогда записывала? — искренне удивляется томита.       кёко улыбается, наблюдая за этой парочкой. они ей нравятся. благодаря их музыке кёко тоскует по дому не так сильно, потому что частичка родных мест сохраняется благодаря им в мелодиях, которую они смогли запомнить и воспроизвести.       — за тем же, зачем ты абсолютно все тексты подряд запоминаешь, — подкалывает мацуда подругу по гитаре.       сузука закатывает глаза, но через секунду вспоминает о существовании кёко у забора.       — о, кёко-сан, мы ещё сами песню сочинили недавно, хочешь послушать?       — ты уверена? — конока округляет глаза.       — кёко-сан хорошая, — заверяет её сузука. — я думаю, ей можно доверять.       — мне уже интересно, — подтверждает кёко.       — мы буквально под окном общаги… — не сдаётся конока.       — я сомневаюсь, что кому-то интересно, для них каждая песня как новая.       — ладно, а какую играть будем?       кёко мысленно присвистывает. неужели эти двое сочинили уже не одну песню и до сих пор никому не показали своё творчество? и из всего корпуса хината доверились только ей?       материнские чувства ко второму классу растут внутри сайто в геометрической прогрессии.       — давай «несмотря ни на что, я продолжаю идти»? — предлагает конока, когда так и не получает ответа.       — эээ… — сузука неожиданно теряется, а кончики её ушей краснеют.       — она просто текст к ней сама сочинила, — поясняет конока и несильно толкает подругу в плечо. — ну ты дурочка, сама предложила, а теперь играть не хочешь.       — а вдруг кёко-сан не понравится? — бормочет сузука. если кёко скажет, что текст плохой, она больше никогда не притронется к гитаре. для сузуки было важно одобрение тех, кого она уважает. а во втором классе сайто кёко очень уважали.       — название мне уже понравилось, — кёко наоборот пытается сгладить напряжение.       — ну раз так…       меланхоличная гитарная мелодия заполняет двор общежития и разносится далеко-далеко сквозь ячейки ржавого забора.

« Жить — значит спотыкаться И падать, чтобы ушибить колено Продолжать вставать, что бы ни случилось И всё же продолжать идти »

      кёко кивает головой в такт и вскоре ловит себя на том, что тихо подпевает. и не просто подпевает, а старается ещё и запомнить текст. эта незамысловатая песня, сочинённая двумя второклассницами, вызывает в ней много чувств и кёко хочется, чтобы она сопровождала её по жизни.

« Жить — значит проигрывать Тебе лучше знать это Выигрыша не существует Важно то, как ты проигрываешь Но я продолжаю жить »

      два идеально сочетающихся голоса ещё звучат в ушах кёко, пока его обладательницы восхищённо её рассматривают.       — кёко-сан… мы хотим, чтобы ты спела эту песню с нами, — заявляет сузука.       — ты очень хорошо поёшь, — поддерживает её конока.       кёко смущается. она не считает себя хорошей певицей.       об этом её таланте знает только аяка, которая иногда просит её спеть что-нибудь перед сном (такамото часто снятся кошмары, но под колыбельные сайто ей почему-то спится лучше). возможно, всё это время она находилась на кухне и через открытую форточку всё слышала. едва подумав об этом, кёко смущается ещё сильнее.       — я… я подумаю, — наконец выдавливает она из себя.       — дай нам знать, как надумаешь, — просят второклассницы.       они ещё недолго сидят у стены, обсуждая идею для новой песни, которая так внезапно пришла сузуке на ум, пока не вспоминают, что завтра такамина первым уроком и нужно хорошенько подготовиться, чтобы пережить этот ужас.       вскоре кёко вновь остаётся одна у забора.       солнце проделало уже половину пути по серому небосводу и теперь стало немного прохладнее.       кёко снова смотрит вдаль и не может решить, стоит ли ей идти сегодня на море. пока она дойдёт, станет ещё холоднее, а если она решит вернуться за курткой, то может наткнуться на аяку. или на куми. и никто из этих двоих не отпустит её на улицу до конца дня.       на секунду кёко вспоминает утреннюю сцену за обеденным столом и ей снова становится стыдно перед аякой. поэтому ей ещё меньше хочется попадаться ей на глаза.       к сожалению или к счастью, главная героиня её мыслей считает иначе.       — кёко!       сайто вздрагивает второй раз за день.       аяка, так и не снявшая фартук с дурацкими розочками, стоит справа и улыбается. видимо, она уже и правда забыла об утреннем происшествии (если вообще обратила на него внимание).       — прости, — вырывается у кёко прежде, чем она смогла перенаправить свои мысли на другое направление. в отличие от аяки, она все ещё не может перестать думать о том, что произошло ранее.       — за что?       — за утро. и за лапшу твою, — кёко становится ещё более неловко и она крепче сжимает проволоку, позволяя ей впиться в пальцы. боль позволяет отвлечься от смущения.       — если ты её не любишь, могла не есть, — аяка пожимает плечами. нельзя сказать, задело её это или нет.       — нет, всё нормально, просто…       — хватит на ветру стоять раздетая, — аяка прерывает кёко и внезапно хватает ту за руку. — пошли, найдём тебе чем перекусить.       кёко растерянно перебегает взглядом то в сторону куста поодаль, то назад, к аяке. ей всё ещё хочется на море. может, плюнуть на всё и взять аяку с собой?       солнце, меж тем, ныряет в серую тучу.       не сегодня так не сегодня.

***

      вечером начинается дождь.       тяжёлые капли тоскливо стучатся в мутное стекло, умоляя впустить их внутрь. кёко их игнорирует, перелистывая страницы учебника по цветоведению — единственной книги, которую ей действительно было интересно читать.       синяя роза, синяя птица, океан...       кёко и так прекрасно помнит каким был мир до цветового краха, но каждый раз она читала этот учебник как в первый. конечно, буквы не могли передать всё разнообразие цветов, которое окружало их когда-то. для этого нужно было увидеть всё это вживую хотя бы раз.       кёко цепляется за эти воспоминания всеми силами, и мысленно раскрашивает всё вокруг, на что падает её взор. возможно, ей суждено остаться единственным в мире человеком, который будет помнить, что когда-то он был цветным.       живым.       настоящим.       воспоминания — единственное, что скрашивает существование сайто кёко в этой унылой серой действительности. и мысли о том, что возможно она уже никогда не увидит разноцветный живой мир, всегда приводят её в неимоверную тоску.       «говорят, тоска тоже синего цвета. синего цвета, который тусклее, чем это небо»       кёко перелистывает очередную страницу, вслушиваясь в шум дождя за окном.       аяка безмятежно дремлет на плече. она не покидала кёко ни на минуту с того момента, как они вернулись в общежитие и даже уселась с ней рядом читать учебник, но быстро сдалась и задремала.       кёко снова вспоминает ехидные взгляды мао и шихо, которые сопровождали её весь день после того, как они вернулись с улицы.       даже мэй была удивлена — её подруга обычно ни к кому так не клеилась, хотя пару раз и признавалась, что кёко не так уж и безразлична ей (до этого они, конечно, чуть не поссорились из-за неё, но дружба победила).       зато куми была рада. хоть один день она могла прожить спокойно, зная, что любопытная задница сайто, приносящая одни проблемы, находится под надёжным надзором такамото аяки.       конечно, кёко не могла уловить всех этих разнообразных мыслей, поэтому предпочла спрятаться от чужих взглядов в собственной комнате, где теперь и сидела, вслушиваясь сопение аяки на собственном плече и периодически проваливаясь в мир учебника по цветоведению, который значительно расширила в своей голове.       но от обилия мыслей буквы в книге разбегаются и не желают формироваться в слова. кёко сдаётся и откладывает её в сторону.       капли дождя играют в неторопливые догонялки, скатываясь вниз по стеклу одна за другой.       аяка дышит в самую шею.       кёко очень жарко и душно. её уши снова горят.       подложив своего дельфинчика под голову аяки, кёко высвобождается и подходит к окну, где дождь постепенно усиливается, превращаясь в сплошную стену воды.       вокруг всё серое, сырое и неприятное, в лужах и подтёках воды.       кёко открывает окно.       свежий влажный воздух почти сбивает её с ног, но зато помогает охладить горящие уши.       капли воды летят прямо в лицо. скоро кёко стоит совсем сырая и улыбается. запах мокрого асфальта, конечно, отвратителен, но ей действительно нравится получать в лицо все эти капли и резкие порывы ветра, путающиеся в волосах. она всё ещё живая. она всё ещё чувствует.       ей хорошо и больше не душно.              но окно резко и громко захлопывается.       затылком кёко чувствует чьё-то присутствие, а перед собой видит чужие ладони на оконной ручке.       — заболеть хочешь?! — аяка крайне возмущена. очевидно, её разбудил холодный осенний воздух вперемешку с дождём.       подоконник залит водой и всё вокруг тоже.       кёко странная, но аяка не хотела бы вместе с цветами потерять ещё и её.

***

      кёко снова на побережье. ей нужно обдумать всё, что произошло с ней в выходные и ради этого она сбежала даже со своего любимого цветоведения.       море сегодня неспокойное. будто тоже в нетерпении ждёт, что же ему поведает кёко.       волны облизывают её пальцы — сегодня кёко сидит на корточках у самой линии воды. пальцы немеют от холода. в старых кедах хлюпает вода. кёко не двигается с места. возможно, ей просто нравится истязать себя.       она снова вспоминает тот воскресный вечер и ливень в открытом окне.       «ты глупая» — сказала аяка, прижав её к себе.       — я глупая, — повторяет кёко, выводя их имена на песке. вода незамедлительно слизывает их, не оставляя и следа. кёко ничего не говорит, не расписывает подробностей. морю достаточно имён.       кожа под пластырем, который аяка заменила в тот вечер на новый, горит.       кёко поглаживает клейкую полоску испачканными в песке пальцами и вздыхает. нежные прикосновения такамото ей всё равно не повторить.       серая вода окрашивается в чистый светло-синий цвет и кёко может даже разглядеть кафельное дно из белой плитки.       буквально только что она перемахнула через забор, потеряв по дороге любимое мороженое и теперь переводит дух, сидя у бассейна.       вокруг тихо, ни души. тёплый ветер ерошит волосы и зелёную шевелюру деревьев, в которую уже закралась лёгкая желтизна — август вот-вот намеревался передать свои права сентябрю.       кёко недолго сидит у бассейна. на территорию школы она пробралась вовсе не за этим. мао рассказывала, что в левом крыле школы на третьем этаже есть ход на крышу. в любой другой ситуации она бы вряд ли поверила известной болтунье игучи, но не тогда, когда проиграла в карты на желание.       спиной кёко чувствует, что мао (а вместе с ней — и шихо, которая была их третьей напарницей по игре) наблюдают за ней. теперь дороги назад нет. она должна залезть на крышу школы и доказать этим двоим, что не боится высоты.       коленки подгибаются и дрожат лишь от одной мысли, что большой бассейн вскоре превратится в маленький синий прямоугольник далеко внизу. даже вероятность быть пойманной персоналом школы пугает её не так сильно.       проникнуть внутрь не так сложно — шпилька, позаимствованная прямиком из копны волос шихо, довольно быстро справляется со старым замком. в коридорах непривычно пусто и каждый шаг отражается эхом от стен.       мао не наврала — ход на крышу действительно был открыт. достаточно лишь повернуть колесо на железной двери в человеческий рост против часовой стрелки.       вот и крыша.       страх высоты неожиданно уходит. кёко нежится под летним солнцем, не забыв помахать своим друзьям, оставшимся внизу.       она бегает по крыше, искренне наслаждаясь летом. осенью она перейдёт в среднюю школу, начнутся новые будни, полные забот, а пока… а пока лето и переживать ни о чём не нужно. о застрявшем на середине августа красном квадратике в календаре думать пока тоже не хочется.       кёко пытается заглянуть в окна правого корпуса, благо с крыши на них открывается отличный вид. конечно, что она ожидала увидеть в кабинетах посереди августа?       явно не такамото аяку, сидящую у окна и склонившуюся над книгой.       кёко засматривается на неё. она думает, что аяка довольно красивая.       прежде она почему-то никогда не обращала внимание на эту свою одноклассницу. как и аяка на неё. но в случае такамото всё было понятно — она и так была окружена своими красивыми подругами и простоватой сайто кёко со слишком низким для обычной девочки голосом там не было места.       да и не то что бы самой кёко этого так сильно хотелось.       но когда их взгляды случайно пересекаются и аяка видит кёко на крыше, думать об этом уже как-то не получается.       кёко приходит в себя, только когда со скоростью ветра спускается по лестницам в школьный двор и с разбегу прыгает в школьный бассейн, чтобы остудить горящее красным лицо.       кёко никогда не забудет тот августовский день и то, как она обливала из шланга президента школьного совета, а та смеялась, будто никогда и не была частью школьной аристократии, которой шалить и водиться с хулиганистыми девочками вроде сайто кёко не полагалось.       аяка тоже помнит этот день. вряд ли возможно забыть то, как придя на собрание школьного совета самой первой, ты в итоге не являешься на него вообще, вместо этого спасая из бассейна какую-то свою незадачливую одноклассницу, которая зачем-то до этого забралась на крышу.       с того времени многое переменилось.       аяка больше не президент школьного совета (выходка с бассейном не прошла бесследно, но никто об этом не жалеет), школы тоже больше нет, зелёные шевелюры деревьев с лёгкими вкраплениями желтизны остались лишь в воспоминаниях. теперь деревья серые, как и всё вокруг.       как и вода, лижущая пальцы кёко.       не чувствуя рук, сайто пытается встать. колени ноют, они затекли.       нужно пройтись.       едва кёко выпрямляется и оглядывается, она понимает, что всё это время за ней наблюдали. снова.       ей это не нравится.       незнакомая высокая девочка с длинными распущенными волосами прохаживается по побережью чуть позади, заложив руки в карманы.       — я думала, купальный сезон уже закончился, — голос у девочки громкий и низкий. он мог бы даже составить конкуренцию голосу кёко.       глаза незнакомки превращаются в два полумесяца, когда она улыбается. она не похожа ни на кого из лицея кёко, черты лица у неё меньше и острее, напоминают кошачьи.       игучи мао говорила, что корейские дети ужасно красивы и поэтому все становятся айдолами когда вырастут.       так что, кажется, перед ней самая настоящая кореянка. кёко раньше видела их только за забором и из окон лицея, когда пыталась отвлечься и не уснуть под нудные лекции такамины.       — чего уставилась? — хихикает незнакомка.       — ничего, — бурчит кёко и отходит от воды.       незнакомка внимательно рассматривает её, а кёко рассматривает её в ответ. интересно, какого цвета её волосы? они выглядят яркими, но серый цвет много не расскажет.       между ними воцаряется неловкое молчание. кажется, незнакомка растеряла весь свой запас социальной смелости и теперь не знает, как поддержать разговор, хотя кёко ясно видит, что она так и сгорает от количества плодящихся внутри неё вопросов.       — ты из лицея сакамичи, да? — наконец спрашивает незнакомка.       — ага. а ты откуда знаешь?       — у нас много писали про катастрофу в японии и что типа построили какую-то школу для выживших детей, но до недавнего времени я даже не подозревала, что ваш лицей совсем рядом. ну и ты совсем не похожа на моих одноклассников. я, кажется, даже видела тебя, когда ты шла к морю. его видно из окна нашей школы.       — а где она? — интересуется кёко.       — вон там! — незнакомка показывает куда-то в правую сторону. проследив взглядом за её пальцем, кёко действительно видит серое пятиэтажное здание. раньше она почему-то не обращала на него внимание.       — ого… так это школа. везде одни школы, — бормочет сайто.       — тоже не любишь учиться? согласна, скукота смертная. я когда на уроки прихожу, ощущение, что я всё это уже проходила! всё помню!       — ну, наверное, это хорошо. оценки зато хорошие, все дела, — сама кёко, конечно, похвастаться этим не может. но не то что бы её это сильно заботило.       — да ну, не сказала бы. я ухожу с уроков, потому что мне скучно. суджин говорит, мы должны ходить на все занятия, чтобы не вызывать подозрений, но мне кажется, она темнит, — незнакомка прищуривается. — чего-то она недоговаривает.       кёко не знает, кто такая суджин, но решает на всякий случай кивнуть в знак согласия.       — мне тоже скучно, — признаётся кёко. — тут интереснее. это море похоже на то, возле которого я жила когда-то.       — а стулья тоже ты поставила? — незнакомке не нравится то, как атмосфера начала наполняться тоской и она спешит сменить тему.       — нет, их принесло откуда-то, а я просто закрепила их в песке. двенадцать стульев на берегу... забавно же.       — и ты забавная, — улыбается незнакомка. — кстати, я джимин. а тебя как звать?       кёко называет своё имя.       — очень приятно, — джимин тянет свою ладонь навстречу и кёко с готовностью её пожимает. кажется, она только что встретила новую шиду манаку. — сколько тебе лет, кёко?       — семнадцать.       лицо джимин вытягивается в искреннем удивлении.       — по тебе и не скажешь… а мне пятнадцать.       — ну… по тебе тоже не скажешь, — улыбается кёко. её, конечно, всегда задевает, когда ей дают лет меньше, чем есть на самом деле, но на джимин ей злиться не хочется. — я думала, тебе столько же, сколько и мне.       — иногда я тоже сомневаюсь, пятнадцать ли мне на самом деле. такое ощущение, что я до этого уже всю жизнь прожила и всё знаю… — джимин резко замолкает. ей кажется, об этом не стоит говорить в первые минуты знакомства.       — может, ты знаешь, почему исчезли цвета? — вопрос вырывается прежде, чем кёко успевает подумать. она даже хватает джимин за руку.       кёко сама не знает, что с ней.       цвета — единственное, что волнует её все эти пять лет.       — честно… я и сама не знаю. я даже не помню, были ли они вообще в этом мире.       — пять лет назад были, — внутри кёко всё падает.       — правда? мне всегда казалось, что мир изначально был бесцветным.       — а говоришь, как будто всю жизнь прожила, всё знаешь…       — понимаешь, это ощущение приходит ко мне временами… как дежавю. но я слишком часто испытываю это чувство. и мои друзья тоже. мне кажется, всё это не просто так.       в итоге кёко и джимин разговаривают почти до самого захода солнца, как будто были друзьями всю жизнь.       кёко рассказывает о жизни в общежитии и в лицее, о том, каким был мир до потери цветов. джимин внимательно её слушает и периодически ловит себя на том, что ей на ум приходят странные размытые образы, которые она почему-то не может поймать и разглядеть.       джимин признаётся кёко, что она и её компания почти ничего не помнят из своей жизни с того самого момента, когда огромное цунами смыло японский архипелаг с лица земли (кёко справедливо предполагает, что их проблема непосредственно связана с цветовым крахом). лишь их лидер, та самая суджин, иногда ловит себя на том, что помнит чуть больше. она часто видит странные сны о порталах и других планетах и их повторение с завидной частотой заставляет её думать о том, что всё это неспроста.       кёко внезапно чувствует себя героиней фантастической книги.       она не может перестать думать о сегодняшней встрече и разговоре с джимин ни на минуту и слушает ругань куми, которая встретила её на пороге общежития, лишь вполуха.       она даже не думает о том, что аяка снова нагло пробралась к ней в кровать и ворчит ей на ухо, что однажды её точно отчислят и выбросят на улицу.       хотя нет… у кёко всё-таки перехватывает дыхание. она точно не сможет спасти вселенную, пока не разберётся с тем, что чувствует к аяке.

***

      воспитательной брани старосты куми надолго не хватило.       через неделю кёко снова сбегает к морю. а потом снова и снова.       каждый раз она встречает там джимин, с которой целыми днями обсуждает то, как можно вернуть цвета в мир и как с этим связаны её повторяющиеся сновидения.       но сегодня джимин подкарауливает кёко в кустах и заталкивает её туда же, не дав сайто даже опомниться.       — ты чё… — пытается возмутиться кёко, но ей нагло затыкают рот и указывают на берег.       через просвет между ветвями кёко видит двух девушек, которые танцуют на песке со странными узорчатыми платками. их движения лёгкие и воздушные, а платки извиваются вокруг них причудливыми лентами. кёко думает, что со стороны это выглядит до ужаса красиво.       в голове сама собой всплывает песня сузуки и коноки. кёко думает, что она идеально подошла бы к этому танцу.

      «Жить — значит спотыкаться И падать, чтобы ушибить колено»

      одна из девушек, та, что ниже ростом, художественно спотыкается и падает коленями в песок. можно подумать, что это случайность, но нет — выполнено настолько профессионально, что сразу становится понятно — это часть хореографии.

«Продолжать вставать, что бы ни случилось И всё же продолжать идти»

      другая девушка, выше ростом и с короткой стрижкой, помогает «упавшей» подняться. они продолжают танец, а платки так и вьются вокруг них, создавая собственную хореографию.       — это суджин и соын, — гордо шепчет джимин. — у нас в школе скоро осенний фестиваль, они готовят для него номер. классно, правда?       кёко кивает. у неё пропал дар речи. она заворожена происходящим на побережье.       один из платков внезапно касается песка.       кёко думает, что у неё галлюцинации на нервной почве.       она даже протирает глаза.       но всё равно не может отделаться от мысли, что только что увидела, как песок приобрёл свою привычную жёлтоватую окраску, едва платок его коснулся. да и сами узоры на платке приобрели цвет!       кёко не может поверить в увиденное.       она снова протирает глаза.       всё вокруг снова серое.       разочарованный вздох уже на подходе, как вдруг платок снова касается земли.       суджин и соын эмоционально бьют платками песок, переходя к кульминации своего выступления.       кёко снова не верит своим глазам. песок под ними жёлтый. такой же жёлтый, как и пять лет назад.       — ты это видишь?! — кёко толкает джимин в бок.       — вижу… — джимин кивает. она тоже не верит и странное чувство дежавю вновь возвращается к ней. — цвета возвращаются?       кёко возбуждённо кивает.       она резко вылетает из кустов, оставляя джимин одну. ей не терпится поскорее рассказать об увиденном одноклассницам. а заодно и второму, и третьему этажам. и сакурам с ноги тоже! пусть все знают, что цвета возвращаются в их мир! она видела это своими глазами!