Неодушевлённый

      Гермиона ушла, когда уже солнечные лучи заполнили эту крошечную комнату на втором этаже. Взглянув на старенький бронзовый фонарь напоследок, она тихо закрыла дверь и покинула магазин до самого позднего вечера.

***

      Когда вечер с ночью встречались, Гермиона, наконец, вернулась и толкнула дверь ногой. Та с грохотом отворилась, и волшебница вошла в комнату, держа огромную стопку книг. Подойдя к кровати, аккуратно положила их на шерстяное коричневое одеяло, села и стянула потрëпаные коричневые ботинки. Размяла ноги в зелёных носках с белыми снежинками, встала и подошла к столу. Достала палочку из кармана коричневого пальто, взмахнула ею, и поцарапанный деревянный стул оказался рядом. Девушка села на него, положила руки на стол, а подбородок на них, и внимательно уставилась взглядом на фонарь, разглядывая его поцарапанную бронзовую поверхность.       — Малфой, — позвала она тихо. — Ты же всё ещё тут?       Молчание. Никакого ответа не последовало, словно и не было никакого разговора.       — Где мне ещё быть, кроме как тут, — через долгие пять минут услышала она голос, что раздавался в её голове. — Гермиона вздохнула. — Думала, что я тебе померещился? Сочла за ночной кошмар, иллюзию, а, может быть, это так и есть, Грейнджер?       — Не говори глупостей. Я в своём уме. И понимаю, что в нашей реальности возможно и такое, — Гермиона откинулась на спинку стула. — За прошедший день я много прочитала и…       — А я думал, что ты работала.       — Одно другому не мешает. Так вот, я не нашла подобного случая, но я думаю, что поправимо и это. Нужно отнести тебя в Министерство и рассказать обо всём. Тебя обязательно вызволят.       — Нет!       — Почему? Ты хочешь остаться навсегда заточённым в этот фонарь?       — Я не хочу оказаться в Азкабане. Не хочу вспоминать прошлое и не хочу снова страдать.       — Неужели тебе нравится вот такое существование?       — Нет, но если я в праве выбирать, то я бы предпочёл смерть. В моей ситуации — это лучшее решение. У меня больше никого нет. Я один. И никто никогда меня не признает и не поймёт. Я не хочу снова страдать. Я же сказал. И уже почти привык к забвению, а тут появилась ты…       — Так значит, это я виновата в том, что нашла тебя, и, наверное, в том, что вообще купила этот никому ненужный магазин?       — А это магазин? Я думал, мы находимся у тебя дома.       — Нет, это не мой дом. Это старенький магазин в Лютном переулке.       — И что ты делаешь в Лютном переулке? Неужели таскаешь запрещëнку из Министерства?       Гермиона фыркнула.       — Вообще-то всё изменилось, Малфой. Здесь больше не так опасно, как раньше, и вообще всё устроено совсем по-другому. Тьма отступила.       — Спешу разочаровать тебя, Грейнджер, но ты ошибаешься, что всё устроено по-другому. Так думают всегда, и всегда ошибаются. Если даже волшебный мир перевернулся с ног на голову, то всё равно рано или поздно образуется червоточина. Света без тьмы не бывает. Это истина. Так что там про магазин? И зачем тебе понадобился магазин?       — Мне нужно было помещение. Я создаю бюро для эльфов. Ну что-то вроде приюта в первые месяцы их свободы, чтобы подобрать для них работу.       — Так, значит, всё-таки эльфы! А я то думал…       — Вообще-то, я уже как полгода работаю в Отделе магического правопорядка. А дело эльфов — это то, что бросать я не собираюсь. В конце то концов, кто, если не я?!       — Понятно.       — Что тебе понятно, Малфой?       Гермиона встала и подошла к окну. Всматриваясь в темноту, она увидела как на стекле появляются белые точки.       — К стеклу прилипают снежинки, пошёл снег, — проговорила она.       — А какой сейчас месяц?       — Середина декабря. Совсем скоро Рождество, а снег пошёл только сейчас… Это первый.       — А я любил снег. И Рождество любил. Только тогда я мог почувствовать себя ребёнком и совсем немножко ощутить праздник, что приносил лёгкость и радость. После него ещё долго оставался запах, но развеявшись, оставались лишь воспоминания. С ними я и жил целый год, аж до следующего Рождества.       Гермиона скинула пальто, развязала шарф. На ней было коричневое вязанное платье с длинными рукавами и смешные зелёные носки, совершенно неподходящие к её строгому одеянию. Она подошла к кровати, забралась в постель и завернулась в шерстяное одеяло. Закрыла глаза.       — Спокойной ночи.       — Спокойной ночи, Грейнджер.       Она засыпала медленно, ощущая, как реальность перестаёт существовать. И лишь снег был таким же реальным, как и то, что происходило прямо сейчас. И, открыв глаза, она увидела вокруг себя белый мир. Это был снег, который покрывал всё вокруг.       Она развела руки в стороны и покружилась, засмеявшись, ощущала, как её лица и волос касаются крупные снежинки. Волшебница кружилась до тех пор, пока не столкнулась с ним и, ещё громче рассмеявшись, обхватила его за плечи.       — Ты видишь, что кругом лежит снег? Его так много, никогда не видела столько снега.       — Я тоже не видел.       — Ты теперь всегда будешь мне сниться?       — Я не знаю, Грейнджер, но мне это нравится. Правда нравится. Все эти годы я был в полной темноте, ничего не слышал. А воспоминания кружились в голове, которой, если подумать, у меня больше и не было. Не знаю, как это возможно, но я был заточён с собственным прошлым и со своими мыслями. Мне казалось, что лучше уж смерть, непременно лучше. Но теперь появилась ты. Я вижу тебя, слышу тебя… Ты говоришь со мной.       Он вцепился в её взгляд глазами. Скользнул по лицу… И в этот момент прикоснулся к её тёплым губам. Драко ощущал её дыхание, такое щекочущее, тревожащее. Чувствовал её тёплое тело, нежную кожу, словно всё это было реальным, словно она была рядом с ним, а он существовал.       Гермиона ответила на его робкий, скромный поцелуй и коснулась пальцами его кожи, волос. Целовала его, вбирая его дыхание, отстранившись, взъерошила его волосы и позволила им скользить сквозь её пальцы.       — Они такие мягкие. Я не знаю, какие они были в реальности, но они словно шёлк, и…       — Ты признаёшь, что я нереален, что я что-то вроде видения.       Она мотнула головой.       — Я сразу почувствовала, что ты реален. И я найду способ вызволить тебя, обещаю.       — Не стоит. Зачем? Может, чтобы найти мне другой плен, только уже реальный? Но я не хочу испытывать боль. Я устал.       — Получается, ты хочешь навсегда остаться заточённым в этом фонаре?       Он молча смотрел ей в глаза. Думал, что же ответить.       — Возможно и так, — тихо произнёс он. — Если каждую ночь я смогу приходить в твои сны, — отводя взгляд, закончил он свою мысль.       И снова коснулся её губ. Теперь его поцелуй больше не был робким. Он становился глубже, длиннее. Сминая её губы, он трогал её волосы и вдруг отстранился.       — Твои волосы… они всё-такие же, или я вижу тебя такой, какой помню?       Гермиона коснулась их кончиками пальцев.       — Они намного длиннее, а ещё я покрасила их. Такой цвет был когда-то, а сейчас он другой, темнее на несколько тонов.       — Зачем ты покрасила их?       — Я пыталась побороть свои страхи. И когда я это сделала, то подолгу смотрела в зеркало и видела женщину, которая причинила мне боль. Я хотела перестать её бояться.       — Разве так можно побороть страх? Эта женщина ведь Беллатриса? — Гермиона молчаливо кивнула. — Но этой женщины больше нет, а из зеркала на тебя смотрела ты сама.       — Ты прав. Я смотрела на саму себя и вспоминала, вспоминала, и в этом всём, кажется, потеряла себе.       — Значит, не только я заточён со своими воспоминаниями и застрял в прошлом. — Он оттянул её прядь волос и намотал её на палец, рассматривая. — Я помню тебя именно такой. И цвет волос твоих помню. И цвет глаз.       — Я изменилась. И постарела. Интересно, ты стареешь? Потому что ты такой, каким я тебя запомнила.       — Не знаю. Прошло три года, поэтому я знаю точно, что мы с тобой не старики. Точно нет.       Она убрала его прядь волос со лба, погладив костяшками пальцев по щеке.       — Этот первый снег… он растает и превратится в воду, а сон исчезнет, и наступит утро, а с ним и реальная жизнь.       Он грустно улыбнулся её словам.       — А почему я не слышу тебя днём? Ты молчишь, или это магия…       — Я всегда говорю с тобой, но ты не отвечаешь мне. Значит, я слышу тебя только ночью?       — Как и я тебя. Словно ты в моей голове. Я сразу узнала твой голос. Сразу поняла, что он звучит будто бы в моей голове, но знала, что не сошла с ума. Я же волшебница, а, значит, возможно всё, даже голос Малфоя в собственной голове.       — А, может, я всего-лишь твой сон, не более?       И Драко снова её поцеловал, закрывая глаза и впиваясь в её губы, как Гермиона, отстранившись, схватила его за руку.       — Не открывай глаза.       — И что ты хочешь сделать?       — Малфой, но это же мой сон, забыл?       Он подчинился, не открыл глаз, переплетая их пальцы.       Ощутил движение, словно мгновенное перемещение, и тёплый воздух.              — Открой глаза.       И, открыв глаза, Драко увидел перед собой высокую ель, макушка которой касалась сводчатого потолка. На ней были серебристые шары, бусы, и он вдохнул аромат в предвкушении, но не ощутил его. Потому что это не было реальностью. Это была лишь её фантазия. И его иллюзия. Но, как бы это не называлось, оно было таким реальным и тёплым…       Драко развернулся, чтобы снова украсть поцелуй, а Гермиона отошла на несколько шагов назад, протягивая большую коробку, перевязанную серебристого цвета лентой, что держала в руках.       — Это тебе, подарок.       — Но сегодня не Рождество.       — Ну и что?! В наших с тобой снах может происходить что угодно. Например, Рождество. Ты сам сказал, что любил его.       Драко коснулся атласной ленты пальцами, и она от прикосновения опала на пол, скинул крышку коробки и заглянул внутрь: там лежал бронзовый фонарь, который тут же зажёгся. Всё задрожало, и Гермиона, вскрикнув, поняла что он исчез так же, как высокая и нарядная ель. А она стояла в заброшенном поместье с разбитыми стёклами, а на полу стелились лужи от только что растаявшего снега.       Гермиона проснулась, села в кровати. Вцепилась в шерстяное колючее одеяло. Она смотрела на стол, где всё так же стоял бронзовый фонарь.       — Малфой, — громко крикнула она. — Малфой?! — снова повторила она.       — Я тут, Грейнджер. Это не будет продолжаться всегда, я это знаю. Да и не должен я приходить к тебе во сне, как и не должен привыкать к реальности, которой нет и не будет.       — Малфой, я помогу тебе. Ты обретёшь свободу, обязательно обретёшь. Слышишь?       — Слышу. Но от этого проклятия невозможно избавиться. Даже во сне оно контролирует меня и тебя, напоминает о безысходности. Грейнджер, это иллюзия, так же, как и твои сны. Спи, тебе утром в Министерство.       Да плевать мне на Министерство.       — Малфой, ты жив: я тебя слышу, и мы разговариваем с тобой, а это значит, что ты существуешь, и ты обязательно будешь свободен. Ты же меня слышишь, Малфой?       Но он больше ничего не ответил. Гермиона легла и закрыла глаза. Ей снова захотелось, чтобы он приснился ей, чтобы поцеловал её, но сон пришёл лишь под утро, и в нём не было его. Проснувшись, Гермиона долго смотрела на фонарь. И, как бы она его не звала, Драко больше не отвечал ей, словно ничего и не было. Словно это действительно была иллюзия.