Плод Времени

      — Ты… ты… ты…       У взбешенного Кащея нет слов, чтобы описать весь спектр эмоций, который на данный момент испытывает, глядя на обманчиво притихшую девчонку. Вот он ни в Бога, ни в Дьявола не верит, но, откровенно говоря, хочется пойти и причаститься в церкви — может, сглазил кто? Слишком много в последнее время проблем возникает из-за присутствия, ближе чем на сотню километров, человека с фамилией Суворов: один, блять, активно ищет на свою задницу приключения, прессуя дальнобойщиков на нейтральной территории, — за подобное Кащей в скором времени по ебалу, на общем собрании старшаков, как пить дать, получит, — а вторая просто кумарит его не по-детски своими выходками в первый же день.       — Заглючило? — Диана, откровенно говоря, ходит по тонкому лезвию ножа, продолжая со скоростью света выводить из себя кудрявого мужчину. В зелёных глазах вспыхивает животная ярость и внезапно Никита перемещает ногу с педали газа на тормоз, заставляя улицу наполниться свистом колес, и тормозных дисков. Широкие ноздри раздуваются, как у бешеного быка, пальцы сжимают кожу руля, а челюсти стискиваются настолько сильно, что она слышит, как заскрипели зубы. Что-то подсказывает — именно сейчас стоит замолчать, а то, не ровен час, Кащей ей по щекам настучит.       — Вот скажи, у тебя черепушка ватой, что ли, забита?! — Суворова вжимается в дверь, надеясь испариться именно в этот момент. А универсамовский уже указательный палец к её виску прижимает, надавливая и доставляя довольно сильный дискомфорт. — Взрослая баба, в университете учишься, ксиву в сумке таскаешь, а мозгов так и не нажила! — Каждое слово сопровождается лёгким, но от этого не менее крепким, постукиванием по виску. — Нельзя себя здесь вести так, как тебе вздумается! Если я сказал сидеть на жопе ровно, значит, нужно сидеть!       — Я тебе псина, что ли, цепная? — Никита ошалело распахивает глаза, когда, щуплая на вид, размалёванная со всей дури толкает его в плечи, припечатывая крупную фигуру в дверь напротив. — Это ты меня сейчас послушаешь! — Костылёв сводит брови на переносице и опускает голову, глядя на неё исподлобья. Награждает знакомым недовольным взглядом, но молчит, решив, что, если продолжит самого себя накручивать, всё закончится более чем плачевно; и тогда первый день в прошлом станет для размалёванной последним, а его ещё мент, стоящий сейчас на остановке, и наблюдающий за происходящем в малиновом иже, в родные зоновские пенаты отправит. — Я в душе не ебу, как тут у вас всё устроено. Я просто вышла. Просто, блять, вышла! Сломала каблук, а эти ваши универсамовские мимо проходили! Что я должна была сказать?!       — А ты понимаешь, что стоит Зиме только намекнуть, что у меня нет никаких сестёр и каких-либо других родственников, сразу возникнут вопросы? Я и так еле-еле свою жопу на стуле удерживаю, исключительно благодаря твоему блядскому папаше!       Понесло.       Лёгкое алкогольное опьянение, вкупе с подкатывающей ломкой, и расшатанная нервная система создают гремучую смесь. Диана замирает, распуская уши насколько возможно. Если Кащей и хотел утаить занимательный факт биографии, то не получилось. Как же легко его вывести из себя, а это ведь она ещё даже не старалась — так, случайно вышло.       — Ты сказал, что вы не знакомы. Что там за пиздёж у вас полагается?       — Размалёванная, ты вообще берегов не видишь?! — Тон голоса резко меняется, а Диана замечает, как полицейский двинулся в их сторону, уже готовый вытащить из кобуры пистолет. — Ты специально нарываешься?       — Обычно, на честность отвечают честностью. — Суворова внимательно следит за движением мужского зрачка, который, в свою очередь, следит за приближающейся фигурой служителя закона.       Наверное, они слишком громко выясняли отношения, раз привлекли внимание случайных прохожих.       — Слушай и внимай. Я тебе ни брат, ни сват, мне глубоко фиолетово, что сделают с тобой завтра или послезавтра, ты никто здесь, и звать тебя — «Никак». А у меня имя есть, которое каждый чушпан на районе знает и от страха ссытся, и я в твои бредни поверил, хотя место твоё на Волково, в больничной палате! Здесь не двадцать первый век, Диана, пойми ты. Здесь за одно присутствие в компании трёх пацанов ярлык шлюхи повесят, не отмоешься. Ты и себя потопишь, и меня подставишь!       Самое обидное, что Кащей не преувеличивает ни капли: территория Универсама — лакомый кусок и кость в горле одновременно, одна граница вблизи рынка проходит, — крышуй — не хочу; вторая — с чайниками пересекается посреди гаражных кооперативов, — вдали от ментов и надсмотрщиков, — Дом культуры на их земле стоит, считаясь нейтральным, кинозал и центральный магазин города. Есть где развернуться, если с головой ко всему подойти, а не жопу на объездной трассе морозить, кошмаря залётных водил. Мелкая — и по возрасту, и по численности, — группировка только-только уважение среди соседей заслужила, а то ходили все время опиздюлившиеся, только-только мощь набирать начала. Сколько нервов старший положил за эти три года, что он свободным и вольным после отсидки ходил: печень он ещё на зоне просадил, а вот на иглу подсел исключительно в окружении других районных авторитетов. Не принято в их кругах отказывать, что уж тут скажешь, а бросить раз и навсегда не получается.       Никите плевать, что о нём говорят, только вложенных сил, в своих пацанов, по-настоящему жалко. Что такое в понимании группировщиков звание «старший»? В первую очередь — статус, скорлупа и молодые супера, — неважно, твои или чужие, — в рот тебе заглядывают, лишний раз на глаза попадаться не хотят, прыгают на задних лапках и послушно любую кость в пасти несут. Девочки вокруг тебя табунами вьются, надеются внимание привлечь — только пальцем тыкни, как каждая перед тобой на колени встанет и послушно рот откроет.       Почему-то на этом описание его роли заканчивается.       Ни слова об ответственности за каждое слово и действие малолетних идиотов, у которых характер только устанавливается, и им кажется, что море по колено. Ни слова о последствиях… Костылёв каждый день, идя вечером домой, задумывается — а дойдёт ли? Не вспорют ли ему брюхо, пока через переулок проходит? Не пустят ли пулю в затылок, когда в подъезд заходит?       Как будто он — не человек и ему не хочется простого, и банального, того, чего у него никогда не было. Блять, неужели они все думают, что единственное, ради чего Кащей живёт, — алюминиевая ложка, героиновый шпиц с бутылкой водки и парочка баб с огромным букетом далеко не цветочков?       У Никиты был выбор: стать забитой шестёркой какого-то бандюгана, подтирать за ним дерьмо, да с зоны не вылезать, отсиживая чужие сроки; либо стать тем самым бандюганом, обложившимся припевалами. Пятнадцатилетний амбициозный юноша, не задумываясь, выбрал второе, и рвал жопу, чтобы его заметили, — в фигуральном смысле, конечно.       — Никит. — Мужчина прикрывает глаза, переводя дыхание. Говорил же, не обращайся по имени, даже наедине. Ладно, свои услышат — никто особо не скрывается, а если кто из врагов? Достаточно будет в адресной книжке имя отыскать и смело можно караулить универсамовского. — Почему ты так переживаешь? Ну, не родная сестра — двоюродная, троюродная, сводная, в конце концов.       — Да потому что нет у меня никого. — Звук удара ладоней о руль заставляет подпрыгнуть. Девушка непонимающе выглядывает на отвернувшегося от неё авторитета, из-под распушившихся прядей. — И не было никогда. Ко всем мамки и папки приходили, лишённые, но приходили. Ко мне — нет. — Совестно становится. А ведь правда, она никогда не слышала, чтобы отчим со своими родителями по телефону разговаривал или вообще их упоминал. Она ведь даже и не задавалась вопросом никогда, почему у взрослого мужчины даже в разговорах не мелькает родительских имён. — Большинство об этом знает — захотят подробностей, как так вышло. А другая половина решит через тебя меня достать — и тогда будешь не батю искать, а рыб кормить. Диана, я не шучу!       Два взгляда упираются друг в друга: один — светло-голубой — с удивлением, а второй — зеленый — с усталостью и заёбом.       — Почему ты мне поверил?       — Не знаю.       Будь она его месте, не задумываясь, вызвала бы неотложку. Никита же этого не сделал, не выставил за порог, наоборот — выслушал, даже помочь решил, по мере возможностей и в свойственной ему манере. Диана и взаправду ему никто, и ничем он ей не обязан. «Твои права заканчиваются там, где начинаются права другого», — и своим внезапным появлением русоволосая нарушила его право на привычную жизнь. Да, не специально. Но она вмешалась и заставила думать о том, как не пойти вместе с ней ко дну. Никита смотрит на неё до боли знакомым взглядом: слегка прищуренным и испытывающим. Всегда так смотрел, когда Диана начинала матери врать в его присутствии, будто бы знал заранее всю правду и хотел послушать, что падчерица на этот раз наметёт своим языкастым органом.       В начале улицы мелькают уже знакомые силуэты — Зима и Турбо, так, кажется, их называют, — но в этот раз к ним присоединился юный Марат. И, судя по оттопыренной куртке, украденная шапка до сих пор при нём — ладно хоть, додумался не светить ею лишний раз. До сих пор не верится, что такой правильный дядя замешан во всей этой истории ОПГ — абсурд, который она видела своими глазами.       — Значит так. Сейчас на рынок поедем, переоденем тебя во что-то человеческое. Потом я не хочу ни видеть тебя, ни слышать, хотя бы до завтрашнего дня. — Это она ему сумеет организовать. Слишком многое нужно обдумать наедине с самой собой.       — Последний вопрос. — Мужчина кивает, принимая её слова. Хочется надеяться, что он реально последний и больше звука её голоса он не услышит, во всяком случае, до момента выбора тряпок. — Почему ты сразу не сказал, что знаком с моим отцом?       Правды хочет размалёванная.       Только готова ли она к ней и может ли Кащей её дать, учитывая личностные отношения с Владимиром Суворовым? Что может Костылёв рассказать о человеке, к которому испытывает искреннюю неприязнь? Из серии: папаша твой — ублюдок редкостный, что зелёных пацанов перебьёт, исключительно ради забавы и желания ощутить себя авторитетом.       Знаешь, Дианочка, почему он в армейку съебался?       Да потому, что залетел, по-крупному, хадишевского подрезал, а тот — коньки откинул. А Никита его сам в армейку сослал, чтобы глаза не мозолил и чтобы не порешали, идиота.       Но это исключительно однобокое Кащеево мнение. Кто-то по другому может видеть и считать, и, наверняка, найдутся такие люди, которые ничего дурного про Владимира Суворова не скажут. Для них, он — признанный герой, чья грудь увешана звенящими медалями; добрый и честный, всегда готовый прийти на помощь. Для них, но не для него.       Конфликт их начался давно, когда ещё Никита с Вовой мелкими пацанами были. Оба — старшие своих возрастов, оба амбициозные, одновременно шагавшие к желаемому и недолюбливающие друг друга. Костылёв завидовал материальному положению Суворова, не понимая, как можно так потребительски относиться к мачехе и отцу; а Володю просто раздражал голосистый и прямолинейный детдомовец. Чуть что — в драку лез, предпочитая кулаками выбивать своё место под солнцем; не скупился на резкое словцо, в адрес своих же товарищей, и всегда выходил из воды сухоньким.       — Потому что, папаша твой… — «Гондон редкостный!» — вопит внутренний голос, но фраза мужчиной не договаривается. Он не имеет права вот так вмешиваться в Дианино мнение, выстроенное им и его будущей женой. — Ебать, звучит странно, — для чего-то же они скрывали. Пусть размалёванная выстраивает своё отношение к персоне Адидаса самостоятельно, а Никита готов руку на отсечение дать, что девчонка разочаруется после пятой минуты их диалога.       — Что? — Авторитет бросает на неё хмурый взгляд и глубоко выдыхает. Он за эти два года, что Суворов не мозолил ему глаза, гоняясь за козлами по горам Афганистана, и думать про него забыл, а тут за один день раз десять его упомянул, и из головы не выпускал мыслей об его усатой роже.       — Ничего. Забудь. — Диана смотрит на него, более чем, пристально и непонимающе, но авторитет может себе позволить замолчать в любой момент, без объяснения причин. Девушка уже поняла, что с самооценкой у отчима всегда всё было в порядке, а у молодой копии ещё и самомнение раздуто до нереальных размеров, оно и неудивительно — он, среди уличных пацанов, Царь и Бог.       Длинными жилистыми пальцами мужчина вытаскивает из пачки «Полёта» сигарету, — вашу мать, получается, что она, уже зайдя в его квартиру, оказалась в восемьдесят девятом; лучше бы мимо прошла, право слово, — и впихивает между зубов. Суворова, не отрываясь, смотрит за тем, как картонная коробочка летит на панель, и тут же перехватывает, собираясь и сама насладиться никотиновой бомбой замедленного действия. А то последний раз её Зима угощал, несколько часов назад.       Костылёв едва заметно косит глаза в сторону тихих щелчков зажигалки, вскидывает брови от удивления, понимая, что в руках у размалёванной какая-то машина для убийств, а не приблуда для курильщиков: синий огонек, каким у него конфорки на плите горят, шипит и вырывается на свободу ровным пламенем, женские пальчики тут же толкают плотную крышку и та захлопывается, туша пламя. Такого он даже в фильмах не видел, все крутые дядьки с обыкновенной бензиновой «Зиппой» гоняют, украшенной всякими золотыми или кристаллическими вставками. Надо втихую подрезать девке кармашки — может, ещё чего найдётся, для изучения.       — Будем надеяться, что Зима словит приступ амнезии.       Как же много внимания в этом времени уделяется мнению других людей. Диане вот совершенно начхать, кто там и что будет обсуждать вечером, за чашкой чая и рюмкой водки. Поговорят день, два, а на третий появится новая сплетня и до предыдущей уже не будет дела. Русоволосая снова бросает взгляд в замызганное окно автомобиля, моментально вылавливая незадачливого шпиона. Хотя, Турбо не особо-то и скрывался, с интересом следил за происходящим в машине старшего — может, хотел увидеть подтверждение словам странной девчонки, а может, наоборот — искал опровержение, способное стать рычагом давления. На кого только — вопрос.       Ещё в качалке, внимательный, почти дипломированный, юрист заметила, что не очень-то универсамовские Кащея жалуют — сжались все, когда его щербатая рожа появилась из темноты душной комнатки, предпочитали не попадать в его поле зрения и молчали в тряпочку.       Голубые глаза прищуриваются, а губы натянуто поджимаются, превращаясь в тонкую полоску, демонстрируя, что столь пристальное внимание к её скромной персоне девушке не упёрлось. Всё, что от него требовалось, Валерик сделал, а большего Суворова не просила и ничего ему за помощь не обещала.       Второй раз за день, мозг испытывает ощущение дежавю, но она никак не может вспомнить, где могла с ним пересекаться, вот хоть убей. Высокий и подтянутый, с темными вьющимися волосами, неровно обстриженными, и, в данный момент, не скрытыми той смешной шапкой, — абсолютно не в типаже Дианы. На правой щеке едва заметный крупный синяк, уже пожелтевший и почти сошедший, сбитые в кровь костяшки, которые она разглядела еще во время «покатушек» на ручках, с засохшими корками, — как будто они даже заживать в полной мере не успевают, как их опять чешут о чьё-нибудь лицо.       Такой себе… беспризорник.       Именно это слово в полной мере описывает весь развязный образ Турбо. Невольно девушка хмыкает — чья больная фантазия все эти прозвища придумывает, ладно «Зима» или «Желтый» — от фамилии; но «Турбо», «Кащей», и еще целая куча неизвестных ей кликух… Не хватает только какой-то «Василисы Прекрасной» или, на худой конец, «Бабы Яги» — они, надо признать, вписались бы во весь антураж — и тогда можно смело вешать плакат «Добро пожаловать в русско-народные сказки», вашу ж мать.       Даже если группировщики хотели скрыть свою личность, у них выходило довольно паршиво — свои все знали, запросто могли растрепать длинным языком, а менты на каждого такого бандюгана отдельную толстую папку имели, по крупицам собранную, только ожидая часа, чтобы обнародовать содержимое и засадить за решётку. Интересно, а за что отчим наказание отбывал? Наверняка за какой-нибудь разбой или кражу, — самая популярная статья в нынешнее время.       Голубые глаза исследуют родной город, который сейчас выглядит совершенно иначе, нежели двадцать лет спустя. Специально ли Никита повез её другой дорогой, дабы продемонстрировать что-то новенькое и выгулять неугомонную девицу — она не знает, но внезапно Костылёв принимается указывать пальцем через лобовое стекло и называть улицы, дома, на чьей территории они стоят и можно ли мимо них проходить. Кащей пытается отвлечься от неприятных мыслей и сбросить с себя осадок предыдущего разговора. С Суворовой приходится тяжело и неестественно, каждый раз Диана видит, как мужчина едва сдерживается, чтобы не надавать русоволосой по розовым щёчкам, — наверняка, он, как и все мужики этого времени, считает физическое насилие проявлением привязанности, — ещё и до кучи обматерит с ног до головы, вообще песня. А что дальше-то будет, она не знает, когда её так же внезапно выкинет обратно? Не дай Бог, терпение чьё-то кончится и до рукоприкладства дойдёт — они же поубивают друг друга.       — Никит, а почему «Кащей»? — Авторитет недовольно зыркает в сторону заскучавшей, от его экскурсии, размалёванной. Сколько раз ещё ему повторять одно и тоже? Попугай он, что ли?! — Ну, типа, откуда вы все эти клички берёте, мне просто интересно.       — Потому что тощий был. — Диана скептично осматривает поджарую мужскую фигуру, широкий разлёт плеч и мощную шею, выглядывающую из-под ворота кожаного плаща. — Высокий и тощий, кожа и кости. Поэтому «Кащей». Никакой логики не ищи, чаще всего это просто отличительный признак конкретного пацана, помогает запомнить его на улице, найти и…       — Отпиздить? — Никита весело хмыкает, поджимая губы, чтобы не сильно палить своё веселье, — девчонка-то точно в цель попала острым словом, — и кивает, решая, что на досуге нужно будет речь Суворовой подчистить. Приличная советская девушка в своём лексиконе исключительно пушкинскую речь использует. — А «Турбо» — потому что жвачки с собой таскает?       — Почему он тебя так заинтересовал? — Кащей не может точно определить истинную причину возрастающего недовольства, ему глубоко фиолетово, что там в голове у пигалицы, если это не касается его скромной персоны, но факт на лицо. Под ложечкой неприятно засосало, захотелось голову темноволосому суперу открутить и кинуть скорлупе в качестве футбольного мяча. — Да. Он по малолетке с чушпанов, вместо денег, конфеты тряс, а потом целыми пакетами на общак притаскивал.       — Забавно. — Хотя, ничего забавного в вымогательстве нет. С какого-то перепугу студентка юридического университета принялась оправдывать этих уголовников, понятие воровства сменилось на обыкновенное ребячество. Не убили же никого, и ладно.       …Суворова плетётся за широкой фигурой, изредка хватаясь за его локоть, когда толпа норовит снести её с ног и затоптать к чертовой матери. Она ненавидит рынки — палатки работают исключительно до обеда, поэтому люди стремятся во чтобы то ни стало успеть отовариться и забить сумки до отказа. Продуктовые ряды никак не хотят сменяться на вещевые, а кудрявый мужчина ни шагу не сбавляет, не замедляясь, распихивает зевак так, что они чуть ли не отлетают на несколько метров — единственный плюс от Кащеевой бесцеремонности. Наконец-то, Никита сворачивает в сторону, мимолётно оглядываясь — наверняка, надеялся, что по пути его головная боль затеряется и не придётся тратить свои немногочисленные кровные на женские тряпки.       Его щербатую рожу моментально узнала местная торгашка. И явно стала недовольна, осознав, что выручки сегодня точно не предвидится — районный старший прискакал дань собирать и исключительно ради приличия поинтересоваться, нет ли никаких проблем? Даже если и были, Кащей не подрывался их решать, только деловито качаяя головой и уходя, до следующего раза — толку нет ни от милиции, ни от бандитов.              «День добрый. Оформите мне на дамочку.» — Диане захотелось почесаться от пристального взгляда. Последний раз её на картонку вставать лет в восемь просили, и то, только потому, что для деревни жалко было в магазинах дорогую одежду покупать.       Мода девяностых Суворову никогда не воодушевляла, хотя и имела некую схожесть с современной: бесформенные шаровары, обязательно расклёшенные к низу; юбки настолько короткие и обтягивающие, что, если присмотреться, можно запросто разглядеть цвет трусов; колючие махровые свитера — поди разбери, мужские они или женские; тяжёлая верхняя одежда и обувь, обязательно на широченной подошве; а как вишенка на торте — колготки «вырви-глаз» всех цветов радуги, и такая же косметика.       Кстати, нужно будет уговорить Костылёва хотя бы на тушь с пудрой, а то и в люди выйти страшно.       Никита полёт примерки не останавливал, по-видимому, решив не вмешиваться в сей процесс. Диана натягивает на конечности одну тряпку за другой, а продавщица на всё подряд отвешивает комплименты, надеясь, что сегодня в кошелёк упадёт лишняя бумажка, а не пропадёт из него.       Из всех предложенных брюк, наиболее подходящими она находит расклешённые чёрные джинсы, — на ценник даже не смотрит, всё равно отдаст Кащею завалявшиеся в сумке доллары, найдёт уж, где обменять, — и такие же чёрные шерстяные брюки. Не до платьев зимой, к ним колготки нужны, а мама говорила, что в годы молодости с этим проблемка небольшая была. В корзину покупок отправляются две простых водолазки и крупно-связанный свитер, — наверняка какая-нибудь бабушка решила копейку лишнюю заработать и сдала плоды своих трудов, — остаётся подобрать домашнюю одежду, и какую-нибудь куртку.       «За триста рублёв всё отдам». — Руки ходуном заходили, а глаза чуть из орбит не повылазили от услышанного. Да он в месяц меньше на напёрстках накручивает, а тут — один-единственный поход за шмотками!       — Размалёванная, у меня столько нет, окстись! — Девушка расценок не знает, но, судя по нервной трясучке, — чек вышел приличный. Это там, в будущем, она могла со спокойной душой расплачиваться Никитиной картой, тот ни одной из своих женщин ни слова не говорил: раз купили — значит, надо. А у этого — разве что на бутылку водки и пачку сигарет хватит. — Слушайте, шубу возьмёте? С Москвы привёз.       Сердце кровью обливается, когда бабища принимается из стороны в сторону, словно половую тряпку, её любимицу терзать, спичкой внутреннюю подкладку жжет и нюхает, будто понимание имеет. Но Диана молчит, сама хотела предложить авторитету хоть какие-то деньги с неё поиметь.       — Краденная, шо ли?       — Бери и не выёбывайся. — Кащей моментально выходит из себя, швыряет одежду и выдёргивает, аккуратно сложенные в шелестящий плотный пакет, вещи. Зато теперь Диана имеет полное право развести его на косметику, а то её терзают смутные сомнения, что произошёл равноценный обмен.       Из палатки они выходят вместе: Никита отчего-то заставляет её взять его под руку, принимает чуть более доброжелательный вид и соловьём заливается о том, насколько здорово, что она решила почтить его своим присутствием, и как давно он её звал в гости. Совсем глупой нужно быть, чтобы не понять — ключевой рассадник слухов именно здесь, вон, и пацаны, мелкие, ошалело обернулись, и поспешили исчезнуть из поля зрения старшего, другие — с интересом обернулись на странную компанию, а кто-то даже кивнул мужчине, в качестве приветствия. Обалдеть, они и правда все друг друга знают?! Вот заняться людям нечем.       Диана позволяет Кащею, — хотя, кто кому ещё услугу оказывает, — играть свой спектакль; всяко, он лучше знает, как заставить публику молча поверить и не задавать лишних вопросов. Сейчас Суворовой абсолютно всё равно, что там мужчина говорит, да и не разобрать, к чему весь этот словесный понос из его рта льётся, она только старается поспевать за широкими шагами авторитета, чуть ли не всем весом повиснув на его конечности. Так много мыслей крутится в бедовой голове…       В груди щемит, а к глазам всё чаще подступает слезливая пелена, — девушка, всегда славящаяся любовью к свободе, сбегающая из-под амбарного замка и выскакивающая из забитых решётками окон, скучала по дому. По говорливой и вечно смеющейся Олеське, по нудящему над ухом Тимуру, и по маме… Узнать бы, как она там: оставили ли её на сохранении или прокесарили в тот же день, как в больницу поступила? Появился ли на свет её младший брат, а может — сестра, и от кого больше сходства унаследовал этот ребёнок: от Костылёва, от Натальи, или, может, вообще копией Дианки будет?       Меньше суток она провела в восемьдесят девятом году, зато в полной мере ощутила, насколько хорошо в своём времени. К вечеру виски будет простреливать болью — со стопроцентной вероятностью, опять её захлестнет мигрень, спасением от которой давно стали антидепрессанты и подотчётное снотворное.

***

      Русоволосой только-только стукнуло семнадцать. Всё свободное время съедает усиленная подготовка к выпускным экзаменам — одиннадцатиклассницу невозможно оторвать от толстенных учебников по истории, которые горами возвышаются над сгорбленной тонкой фигурой; она забывает поесть, а чувство голода притупляет всегда заготовленная ледяная минералка. Посеревшее и осунувшееся, лицо пугает всех, без исключения, родственников, а Желтухиных, чья дочь прибывает в подобном же положении, доводило буквально до истеричного состояния. Всё, что происходило в жизни Дианы с января по апрель, она помнит урывками и небольшими картинками, а вот чем был наполнен май и июнь — и вовсе выпало из памяти. Она не помнит, ни как экзамены сдавала, ни как первые результаты узнала, ни как, от перенапряжения и усталости, рухнула на плиточные полы соседней школы, окончательно обессилив. В себя выпускница пришла только в больнице, и глаза будто бы распахнулись: в тонкую руку, с неприглядно просвечивающими обескровленными венами, был намертво воткнут катетер; рядом — заплаканная и отёкшая мать, поглаживающая её по отросшим ломким волосам; со стороны коридора только и слышно, как отчим громогласно обвиняет сжавшихся перед ним педагогов в запугивании ни в чём неповинных детей; а в отражении висящего на стене зеркала на Диану смотрит её собственная тень.       Потерявшая практически половину собственного веса, накрутившая себя до нервного срыва, разучившаяся спать по ночам, и в полной мере испытавшая на себе все последствия свалившейся на голову анорексии. А ведь всегда громче всех горлопанила, мол, эта модная болезнь уж кого-кого, а её обойдёт стороной. За лето, в которое одноклассники вдоволь наслаждались последними месяцами детской жизни, Суворова сменила четыре разных больницы — и пятая, можно не сомневаться, была бы, если бы родители внезапно не решили сменить жёсткие больничные койки на тёплый песчаный пляж Турции. Вся эта идея вызывала резкое отвращение, но, стоило только лёгким полностью расправиться от солоноватого морского воздуха, серые глаза тут же принялись возвращать себе радужку цвета небесного индиго.       За две недели, что они жарили свои задницы под палящими лучами, Диана практически полностью подчинила себе болезнь, мозги на место пристроила, даже перестала судорожно искать глазами туалеты, чтобы лишнюю калорию из себя выдавить. Вроде, и от таблеток, психиатром прописанных, отказалась… до первого удара по шаткой нервной системе.       Вряд ли её можно назвать зависимой, просто — так проще.       Закинула в рот шипящую круглую шайбочку и через пятнадцать минут глаза сами слипаться начинают. Ну, или всё вокруг воспринимается чуточку ярче, чем есть на самом деле. Маму наверняка бы удар хватил, узнай она, что дочь продолжает подделывать медицинские рецепты и прятать в шкафу препараты, вызывающие ужаснейшее привыкание. Никто этого позорного секрета не знает: ни Олеся, ни Тимур, ни, тем более, дяди с отчимом, а во внутреннем кармашке сумки всегда надёжно спрятана пластиковая таблетница.       На всякий крайний случай.       И плевать, что у неё каждый случай — крайний, причём, в прямом смысле слова. В одно утро она просто-напросто не проснется — организм не выдержит накопленного, за такой продолжительный срок, эффекта.

***

      Диана вздрагивает настолько сильно, что Костылёву приходится остановиться и с непониманием взирать на отрешённую от всего размалёванную. Всё-таки она очень похожа на Адидаса: разрез глаз; форма носа и подбородка, — стоит кому к Кащеевой «сестрице» присмотреться, как сразу проведут параллель с другим универсамовским. Хотя, может, он придирается слишком, оттого, что правду знает? Чёрт его знает, если честно — волосы у девушки достаточно тёмные, крашенные, поди, и вьющиеся, — сойдёт для родственного сходства, как на его скромное мнение, — овал лица у них схож, да и манера поведения. Не боится, дура, что язык оторвать могут.       — Ворон считаешь? — Пушистые ресницы размашисто хлопают, в очередной раз, сбрасывая с себя осыпающуюся вчерашнюю тушь. — Лучше бы думала, что мы жрать будем. Пока ты живёшь в моём доме, я не собираюсь задаваться этим вопросом.       — Шовинист херов. — Девичьи глаза недовольно закатываются. Она ему в кухарки не нанималась, руки-ноги есть, вот пусть сам себя и обслуживает. Нашёлся, блять, благодетель. И как только мать угораздило вот в это вот влюбиться?!       …Доллары Никита всё-таки взял.       Сначала подавился собственным ядом — да так, что пришлось его несколько раз вдоль хребта тяжелой ладошкой огреть, чтобы коньки не отбросил. Судя по всему, она с лихвой окупила свои и сегодняшние, и будущие затраты. Обещал завтра поменять у одного барыги на рынке, а сейчас вывалил перед девчонкой звенящее содержимое всех своих карманов, и, чуть ли не пинком под зад, отправил в магазин за углом, нарушая свои собственные установки. Понадеялся, что лимит приключений она на сегодня исчерпала, а за непродолжительные минуты с ней ничего не случится. Кащей захлопнул прямо перед её носом дверь на кухоньку, а через мутное стекло она прекрасно видела, как высокая фигура согнулась в три погибели и вытащила из-под раковины булькающую бутылку водки.       Попахивает алкоголизмом.       Один, без собутыльника, да еще и без закуски. Кащея развезёт после первой же рюмки, один вопрос — куда его туша свалится и куда ложится самой Диане?       Так и не найдя на рынке приемлемого пальтишка или пуховика, девушке приходится натянуть на тонкие конечности мужской плащ, насквозь пропахший ядреным одеколоном и «Полётом», и запрыгнуть в ужаснейшее произведение сапожников. Мама дорогая, как можно было так нагло испохабить творение великой Араловой?! Взять и превратить элегантную женскую ножку в подобие коровьего копыта?! И самое противное — жёнушки всяких чинушей, что, в своё время, за бесценок продали разработку никому неизвестного советского модельера, готовы были удавиться за те же самые сапоги, только уже от какого-то француза.       Поправив ворот свитера, чтобы не так сильно колол нежную кожу шеи, так и не запахнув полы плаща, Суворова лёгкой походкой вылетает на улицу, тут же морщась от чересчур тёмного времени суток. Зима, как-никак, рановато ещё дню увеличиваться — зато, как красиво падающие снежинки сверкают в лучах фонаря! Хочется застыть, и как в детстве ловить их языком, но случайные прохожие сочтут взрослую лошадь умалишённой, да и местный ларёк закроется, оставив двух случайных соседей голодными.       Голубые глаза исследуют ценники, пока, повидавшая свои лучшие годы, женщина-продавщица деловито жуёт жвачку, опираясь о прилавок, следит за ней жирно подведенными карандашом глазами и раздражающе клацает ногтями по счетам. Ещё одна районная смотрящая, которой только дай языком почесать, как тут же каждая плешивая собака последние новости узнает. Вот и сейчас бабища накручивает на палец сожжённый химией локон, и деланно подает товары, которые Диана запрашивает.       Колбаса, сыр, последний десяток яиц, хлеба бы ещё взять, но продавщица противным прокуренным голосом её в краску вводит. Какой хлеб в без четверти седьмого? Пусть спасибо скажет, что она вообще её пустила, а не закрылась на пересчёт. Суворова набирает максимально простые и дешёвые продукты — и готовить просто, и выкинуть, в случае чего, не жалко. Изысков, по типу уже готовых пельменей или полуфабрикатов, естественно, в огромных жужжащих морозилках не оказалось — только каменные глыбы из, примёрзших друг к другу, рыбин, куриных ножек, и каких—то потемневших кусков мяса. Только вот Диана не справиться даже с бескостным филе камбалы, а тут то ли окунь, то ли щука, — пальчик показывает на какую именно тушку пал её взгляд и желание уничтожить, ну, или если Кащей не успеет за столь непродолжительный срок ужраться в слюни, можно будет его попросить выпотрошить целиковую рыбину, умеет же.       Суворова не помнит ни единого раза, чтобы материны руки прикасались к чему-то дурно пахнущему, а любимое женщиной блюдо появлялось на каждом праздничном застолье: Костылёв весь день боролся с лично выловленным карасём и килограммовой пачкой соли, успевая при этом ещё и с дядей Вадимом, за здравие жёнушки, рюмку за рюмкой закидывать, а когда к ним Суворов-старший-который-средний присоединялся, зашедший поздравить несостоявшуюся родственницу с днём рождения, можно было смело забывать о наличии мужской половины в квартире.       Магия какая-то.       Мужики такое амбре выдыхают, а стол-то продолжал заполняться с немыслимой скоростью.       Под недовольным взглядом, — блять, она ей тут месячную выручку сделала, а ещё губы недовольно крутит, — русоволосая рассматривает довольно обширный набор продуктов и прикидывает, насколько долго она будет всё это переть сначала до дома, а потом — на пятый этаж. Чует собственная жопа, что межпозвоночная грыжа Диане обеспечена.       — У вас шампанское есть? — Вроде бы, обычный вопрос задала, с чего так наигранно ухмыляться? Понятно, что речь не идёт о чём-то дорогом и пафосном, но хотя бы Советское уж дала, Диане всё равно, лишь бы чем-то заменить отсутствующее снотворное. — Ну, а вино? — Продавщица скучающе пробегается глазами по полкам и пожимает плечами, разобрали уже всё. Праздник ведь скоро, в стране теперь уж и лишней пачки дрожжей не сыщешь, всё самогонщики раскупили. — Хорошо, что есть?       — Водка. Надо? — Да этого добра и у Кащея, судя по всему, полно. Хочется надеяться, что у мужчины и банка компота отыщется, на чистую она эту парашу даже к губам поднести не сумеет.       Остаётся только разочарованно выдохнуть, в очередной раз обматерить судьбу, забросившую бедняжку в чужую эпоху, и попросить хотя бы пакет. Слабо верится, что та сетчатая авоська, за которую пришлось заплатить лишний рубль, сумеет выдержать натиск Дианиного голода — даже трещит, когда она стаскивает её с прилавка и стискивает зубы, от впивающихся в запястье верёвок.       Позвоночник буквально ощущает смешливый взгляд в спину, хотя, казалось бы, какое дело до безымянной девчонки — она же и выглядит, как они, и речь свою наполнила безразличием и учтивостью, никак себя не выдавала, — может, она к болеющей бабушке приехала, ухаживает, вот, в надежде захапать себе жилплощадь.       Это не люди, это — нелюди!       Сдувая нависающую перед глазами кудрявую прядку, покрякивая, Диана мелкими перебежками пытается преодолеть незначительное расстояние. Казалось бы, всего-то нужно перебежать дорогу, завернуть за угол, и дочапать до пятого подъезда, а там, авось, Костылёв в окно выглянет и сжалится. Ещё так неприглядно фонари из стороны в сторону от ветра покачиваются, невольно отбрасывая сознание во вчерашний день. Вот прикол будет, если её сейчас мотанёт обратно в родную Казань, а Диана откровенную бомжиху напоминает: волосы от повышенной влажности распушились, Никитин плащ практически земли касается и висит на ней мешком, а под глазами выросли огромные тёмные пятна, от осыпавшейся туши, сделав её похожей на панду.       Бросить бы этот блядский мешок, вернуться в убитую однушку и развалиться в чугунной ванной, не видавшей чистки с самого первого дня установки. Кажется, на полках она видела закаменевшую пачку соды — нескончаемый запас любого российского человека. В воодушевлённом настроении, Суворова даже шагу прибавляет, желая поскорее избавиться от этой пытки, но тут же бросает бессмысленную затею. Наглым образом лезет в карман чужой вещи и шарится, пытаясь нащупать, где там дырка, в которую провалилась пачка сигарет.       — А чё, брательник не сказал, что одной ночью шляться нельзя? — Диана не вздрагивает от внезапно раздавшегося со спины голоса, нисколько не пугается, натягивает на личико похуистичную маску вседозволенности и медленно оборачивается, полностью копируя манерность Костылёва — благо, у неё было время понаблюдать за молодым отчимом. Раз он строит из себя особь королевских кровей, то и она может позволить себе крутить универсамовскими, а именно его группировщик сейчас девицу и окликнул. — Помочь?       Суворова изгибает бровь в немом вопросе, пока Турбо развязно покачивается с пяток на носки. И чего только прицепился? Прошёл бы мимо, дав девушке хоть минуту побыть наедине со своими мыслями. Надоели, везде караулят, везде следят и норовят выцепить любую её оплошность.       — Прям таки, «Подручный». — Парень явно не оценил проведённой параллели с мультипликационным персонажем, да и откуда рождённому в восьмидесятых годах знать о приключениях Микки Мауса? Только пристально рассматривал родственницу старшего, стараясь не акцентировать внимания на мирно дымящейся сигарете, — где это видано, чтобы девушки позволяли себе на улице вот так вот в открытую пагубным привычкам поддаваться? — Ну, помоги. А то у меня уже рука отсохла, тебе на том свете обязательно зачтётся.       Пухлые губы дёргаются в усмешке, а пацан тоже усилие прилагает, чтобы не хихикнуть с своеобразного чувства юмора «москвички». Может, все у них там такие, вон она, как испуганно глазами своими хлопала, когда их с Зимой увидела, а сейчас будто со старым знакомым общается. Или знает, что никто ничего ей сделать не сумеет, банально зассут перед авторитетом отвечать за упавший русый волос с этой кукольной головушки.       — Как столица? Стоит? — Валера закидывает авоську на плечо, как будто та ничего не весит, и терпеливо ждёт, в какую сторону девчонка двинется. Мало кто знает, где универсамовский автор гасится втихаря, даже собственные мотальщики предпочитали предполагаемое жилище стороной обходить, а тут Туркин прямо в пасть к зверю идёт. Добровольно и без принуждения, гонимый простым человеческим любопытством, и вызывает его девица, в буквальном смысле, свалившаяся под ноги.       Молодой, но уже мужчина, знал в лицо чуть ли не каждую районную юбку, — падки те были на экстравагантных группировщиков, а те, кто первоначально нос воротил, всё равно в кругах на дискотеке отплясывали, позволяя мацать себя в различных местах. Были те, на которых уже и пробу-то ставить негде — их Валера, откровенно, презирал: в каждой видел мамашу свою, готовую ноги раздвинуть лишь бы каплю спирта получить, не скупился на оскорбления и каждый раз губы кривил, стоило любой такой попасться в его поле зрения. А скромные отличницы в белых фартучках в сторону нищего мотальщика не смотрели, что Турбо мог им предложить?       Сорванные с клумб цветы? Когда какой-нибудь другой супер преподносил скромные, но душистые гвоздики.       Прогулки от школы до дома и в обратную сторону? Когда другие на публику играют, деловито ожидая своих спутниц в нагретых автомобилях.       Поклонницы у конкретного темноволосого парня были, но, скорее, из числа восьмиклассниц их местной школы, им ведь всё в таком возрасте казалось до безумия романтичным. А уж улыбчивый голубоглазый универсамовский был пределом мечтаний юных особ. Зима с него каждый раз посмеивался и подтрунивал, наслаждаясь недовольным лицом товарища, а Турбо возносил клятвы держаться до последнего, даже если совсем худо станет — в тюрьму с клеймом насильника маленьких девочек попадать, ой как, не хотелось.       — Да, стоит. Чё ей будет-то?       Диана эта, будь она неладна, совершенно невольно акцентировала на себе Валерино внимание. И шутки Вахита были определенно к месту — Турбо, сам от себя не ожидая, встрепенулся и принялся из себя рыцаря строить. Благо, Кащей его геройства расценил, как попытку выслужиться, а мог бы и по мордасам настучать, восприняв за посягательство на честь сестренки.       Но Валере, блять, мало!       Он задумчивую тонкую фигуру приметил, как только она из подъезда выпорхнула. Что-то сказала, поскользнувшись на ступеньке, — наверняка выругалась похабно и одёрнула рукава великоватой мужской куртки. Что девица на язык остра, он понял, когда они с Зимой и Адидасом за чересчур эмоциональными ругательствами в Кащеевом иже наблюдали. Диана постоянно крутила головой, отчего пружинки из волос подпрыгивали, хмурилась и наугад искала продуктовый магазин. Да, идти тут всего-ничего, но негласные правила улицы предписывали ему проследить за сохранностью их девчонки, универсамовской.       А еще было русское: «Лучше перебздеть, чем недобздеть».       Турбо держался в отдалении от задумчивой девушки, пинал носком рваного кроссовка какую-то заледеневшую корку, и всем своим видом демонстрировал выползшей на охоту скорлупе, что к конкретно этой пигалице соваться нельзя, ни при каком раскладе. А потом как-то жалко Диану стало: она — маленькая и тонкая, явно переборщила со своими возможностями и скупила половину ассортимента местной стекляшки.       В воздухе повисла напряженная тишина: Суворова то и дело подносила к губам сигарету, а Туркин прожигал в её затылке дырку. Они из разного мира, им не о чем разговаривать, да и не должны они диалоги друг с другом водить.       — Значит, ты в институте учишься? — Кивает, туша сигарету о чей-то автомобиль. Вот ведь… сучка! Ни единой эмоции на этом личике не проскочило, как будто так и надо, а небольшое пятнышко на чьей-то белой Волге, не больше, чем пресловутый фэншуй. — В педагогическом каком-нибудь, по-любому.       Знал, бы этот кошак помойный, что её работа — таких, как он, на максимально большой срок за решетку прятать. Ну, или скашивать им годы заключения — смотря, кто больше заплатит. Останавливаясь возле нужного подъезда, девушка невольно взгляд на пятый этаж поднимает — на кухне свет не горит, но она прекрасно видит тёмный силуэт, наблюдающий за ними, — слегка склоняет голову, как бы спрашивая, соизволит ли он спуститься. Но Никита только отмахивается, возвращая своё внимание к бутылке «Беленькой», надоела ему уже эта размалёванная, до нервной трясучки надоела.       — В юридическом. — Турбо вздёрнулся и отшатнулся, несмотря на то, что продолжал её сумку удерживать. Прищурил свои серые глазищи, обрамленные тёмными пушистыми ресницами, и ноздри раздувать начал, будто взбешенный бык.       — Так, ты — ментовка?!       — Я — адвокат, Турбо. — Кличка выплёвывается пухлыми губами, а женская рука выжидающе вытягивается, требуя вернуть принадлежащее ей. Ну, вот, а диалог так хорошо шёл. В полиции работать Суворова никогда не горела желанием, необходимую практику проходила, скорее, от безысходности. Вот Тимуру по кайфу было за копейки вкалывать, на благо людей и закона, а Дианке слишком нравился шелест купюр и запах дерева в зале судебных заседаний. — Именно ко мне ты побежишь, если тебя повяжут.       — С чего бы это? — Сейчас переглядки голубых и серых глаз, скорее, похожи на кошки-мышки. С Никитой в таком тоне не поговоришь, он страх вселяет, чего не скажешь о Туркине. Во-первых, он года на два её младше, что, определённо, играет на внутреннюю уверенность, а во-вторых — Диане просто нравится бесить людей. Доводить до нервной трясучки, до жёлтой пузыристой пены, стекающей изо рта, она словно питается этим. Девушка невинно пожимает плечами, расплываясь самой доброжелательной улыбкой, что имеется в её арсенале. — Разницы никакой нет, что одни — шакалы, что другие.       — Ты бы аккуратнее выражения выбирал. — Женский взгляд снова скользит по панельному дому, останавливаясь на нужном окне, явно намекая к чему она клонит. — Валера.       — Смотрю, ты быстро просекла местные порядки…       — Не глупая. — Черти заводили вокруг неё хороводы, приговаривая, что, пожалуй, стоит разнообразить своё существование в этом времени. Диана моментально считывает реакцию его тела — Турбо начинает потряхивать от раздражения вперемешку с негодованием. Господи, неужели у здешних мужчин настолько тонкая душевная организация, что стоит только огрызнуться в их сторону, как тут же ущемляются? К нему сейчас только спичку поднеси, как прогремит взрыв, стерев с лица земли всё живое в радиусе десяти километров. — Так вот, я настолько не глупая, что знаю сто и один способ, как обставить кражу мелким хулиганством.       Ва-банк на красное, всё на чётное.       — Что?       — Что? — Тонкие брови сходятся домиком, а ухмылка никак не хочет исчезать с лица. Вовремя Марат ей на глаза попался, ой, как вовремя. И наверняка сбыть ворованное, без помощи старших товарищей, не сумел бы. Диана просто-напросто загнётся от скуки в четырёх стенах Никитиной однушки, ей жизненно необходимо хотя бы раз в день, — ну, ладно, так и быть, раз в два дня, — попадать в передряги или с кем-нибудь собачиться. В противном случае, Суворова заскучает и тогда совсем пиши-пропало. — Короче, Кащей не узнает, так и быть. Окажу маленькую услугу вашим пока ещё не битым лицам.       Туркин аж воздухом подавился. Наглости сестре старшего не занимать, сразу видно — родственнички, а Вахит его ещё в чём-то там уверить пытался.       — А за сумки спасибо. Дальше я сама управлюсь, можешь идти.       Пацан ошалело провожает взглядом еле ковыляющую фигуру, усиленно пытаясь переварить полученную информацию. Хер бы с этой практиканткой, но она только что задвинула ему то, о чём знать не могла совершенно: младший Адидас клялся и чуть ли не божился, уверяя, что его никто не видел, а старая кляча-англичанка даже и не вспомнит, что за пять минут до этого со своим учеником разговаривала, а тут тебе такой сюрприз. Кащей ничего бы им не сделал, только долю от сбытого в общак потребовал бы, и плевать ему, что из-за него мамка только пришившегося Андрея убытки понесла. Но кто знает, что теперь нальёт Диана в уши мужчине?       «Царица, блять, полей и кукурузы!»       Странная она. Как будто не от мира сего. Усиленно пробирающаяся в его мысли и, будто бы специально, попадающаяся на глаза. Интересная такая — "фифа", как именуют таких бабки у подъездов. За один день сумела пробудить в нём искреннее чувство нежелания пересекаться с ней где-либо в дальнейшем.       У него!       Достаточно влюбчивого и обходительного с любой представительницей прекрасной половины человечества. Непонятно для чего он следит взглядом за мелькающей между этажами тенью, вычисляет нужный этаж и даже дверь, в которую она бьет каблуком сапога — пятьдесят седьмая, значит.       И зачем ему эта информация?       Валера вытаскивает из-за уха забытую сигарету и чертыхается, осознавая, что в коробке осталась одна-единственная спичка. Ну вот, а девушка, между прочим, зажигалкой подкуривала — намётанный глаз сразу приметил.       Нужно будет выхватить сегодня младшего Суворова и досконально расспросить, откуда о его уголовных похождениях стало известно левым людям. По щам надавать для профилактики и обсудить ситуацию с Вахитом, и прийти к общему консенсусу в отношении возвращения Адидаса, и его взглядов на дальнейшую судьбу Универсама: они либо поддерживают его, возвращая группировке былое уважение, которое к херам испарилось за время властвования нынешнего старшего, что не брезговал ни черняшкой гасится, ни с шлюхами развлекаться; либо так и продолжают идти ко дну, всё больше загибаясь под натиском соседей.       А Вова может всё исправить — у него голова как нужно работает, он лучшую жизнь повидал и стремление к ней имеет. Пацанов из нищеты вытащит, — когда Кащею абсолютно начхать, что половина несовершеннолетних не знают, что такое кусок колбасы, — на путь далекий от тюремной решётки наставит, — Костылёву же абсолютно наплевать, что кто-то в лапы закона попадает, он только и может, что дружков своих, отсидевших приличный срок, вдоволь напаивать в качалке и развлекать, подставив под тяжёлые удары случайно оказавшихся рядом подростков.       С таким автором, как Кащей, путь у них один — в могилу.       Сам того не замечая, он опускается на перекошенную лавочку, крутя между пальцев тлеющую сигарету. Валера — плохой игрок в шахматы, он не умеет простраивать стратегии и планы, ему по душе в чапаеве шашки гонять, лучше подождать, присмотреться к тому, чьей все-таки окажется победа.Турбо не любил размышлять об ответственности, может, оттого, что его самого этой характеристикой наградить было нельзя. Взять, например, их дружбу с Зималетдиновым: Валера не скрывал, что в их дуэте мозги хорошо варят только в лысой черепушке, а он роль карателя исполняет — и то, если фанеру пробить кому нужно.       Кащея боятся.       Адидаса уважают.       Только вот самому Туркину без разницы — для него эти понятия переплетены знаком равенства.       Взгляд снова возвращается к вспыхнувшему в кухонном окне свету — интересно, чем там сейчас эта наглая девчонка занимается? Палки в колёса кудрявому ставит или тихо-молча занимается своими бабскими делами?       Стрелка часов неумолимо бежит к восьмому часу вечера, но отсутствие циферблата, на руке и даже в кармане, не позволяет ему сориентироваться во времени, чтобы понять, что уже давно пора двигаться в сторону собственного жилища, пока двери и окна на щеколду не закрылись, а то придётся опять ночевать в одном из сараев их подвала. Молодой юноша давно смирился с тем, что его удел этой жизни — существовать, а не проживать на полную катушку: из школы его выгнали, сразу, как только девятый класс закончил; в техникум не взяли, аргументируя тем, что в их пристанище слесарей и сварщиков места ему не найдётся; а на университет не хватит ни мозгов, ни денег.       Тоскливо, но ничего с этим не поделаешь, а предложи ему прожить эти двадцать лет заново, универсамовский ничего не стал бы менять — не в его жизненных принципах, которые он всё равно объяснить не сумеет. Может быть, позже, когда окончательно разберётся и примирится со своими тараканами. Устало выдохнув, он поднимается на ноги, бросает последний взгляд на открывшееся кухонное окно, из которого вырвалось небольшое облачко дыма, громкие матюки старшего, а потом — веселый смех брата и сестры. Дожил, каждый раз, когда он убивает время патрулированием района, невольно заглядывает в горящие окна: где пожилая пара укладывается спать; где дети встречают вернувшегося с работы отца; где обычный семейный ужин. Каждый раз он смотрит и исходит завистью, от осознания, что дома его ждёт из года в год повторяющаяся картина.       Пробитая, ещё несколько лет назад, мощным ударом кулака, дверь. Разбитые межкомнатные витражи, затянутые обычными колючими одеялами; уснувший на кухне папаша в заблёванной майке, с таким подходящим названием «алкоголичка», и доносящиеся из зала звуки, подтверждающие истинный статус женщины в обществе.       Валера порой сомневаться начинал то ли он отчество, и ту ли фамилию носит, только пугающая схожесть с когда-то заслуженным педагогом Татарской АССР подтверждала их кровное родство. Как только занесло его к мамке в объятия? У парня ведь только недавно, года четыре назад, глаза открылись — батя не от хорошей жизни по-чёрному бухает, да мелкими шарашками перебивается. Жена как начала от него с первого дня после залётного замужества гулять, так и продолжает на протяжении всей Валериной жизни, особо не скрываясь, ни от соседей, ни от собственного сына.       Опять широкая поджарая фигура универсамовского на себе тащит тушу отца в его, пацаньячью, комнату, — папа ведь даже квартиру себе вытребовал у партии, когда сам универсамовский только-только на свет родился, и не абы какую, а двухкомнатную, с высоченными потолками, и длинными коридорами, — и бережно сваливает на тахту. Придётся завтра опять уговаривать его в больницу лечь, прокапаться, чтобы хотя бы на несколько дней прервать непрекращающийся запой. Турбо уже привык врываться в гостиную в разгар самых интересных событий, оттого ничуть не смущается, стаскивая с мамаши очередного батиного «дружка», вкладывает в свой удар всю ненависть и боль, сворачивая преносицу в сторону со звонким щелчком. Кривиться от противного визга, исходящего от прикрывающейся одеялом женщины, и вышвыривает тело за порог, следом отправляя ботинки и штаны. Хмыкает на угрозы в свой адрес, прекрасно зная, что завтра опьяненное сознание забудет обо всём произошедшем и сочтет боевую травму последствием собственной неуклюжести.       Придёт новый день, а проблемы останутся теми же и никуда не исчезнут.       С обреченностью, он заставляет себя взять в руки тряпку и мусорное ведро — не поддерживай Турбо мнимую чистоту жилища, квартира давно превратилась бы в притон, а их самих выселили бы на улицу, вручив по небольшому кульку вещей — благо, он совершеннолетний, в детский дом хоть не упекут. По рассказам Зимы, там в разы хуже, хоть и кормят трижды в день. Бутылка за бутылкой, мусор отправляется в жестяное ведро, а тряпка собирает налитые лужи и крошки от закуски. Опять в дребезжащем холодильнике нет даже повесившейся мыши, — придётся желудку заткнуться до утра, а там они с лысым другом залетят в любимую Зималетдиновым пекарню, и отравятся вкуснейшими, — исключительно по мнению Вахита, — жирными перемячиками. От таких, в прямом смысле слова, маслянистых мыслей невольно заболела печень, отдавая дополнительной тупой болью ещё и в желудок.       Постепенно раковина заполняется посудой, а кухонный гарнитур становится чуть более презентабельным, как и весь внешний вид кухни.       «Интересно, а Королевна московская в клоповнике Кащея тоже марафет навела?»       …— Я сказал — вали нахер на раскладушку!       — И не подумаю, Костылёв! Я не твои шестёрки уличные, на меня твои приказы перестали лет в десять действовать! — Зелёные глаза угрожающе сверкают в темноте, а девушка, накатив втихаря от мужчины несколько рюмок сорокоградусной, захмелела и ощутила тонкие ниточки власти по отношению к конкретно этому кудрявому. И плевать, что под дудку плясал сорока шестилетний Никита Сергеевич, а не его молодая копия. — У меня сколиоз, понял?! Мне нельзя на таком спать.       — А у меня, блять, геморрой от тебя скоро вылезет! — Суворова давится воздухом, выдавливая из себя звуки подыхающей чайки, моментально краснеет от подкатывающей истерики и слезами заливается от неконтролируемого смеха. Кащей и сам растягивается щербатой улыбкой, изредка поглядывая в сторону, позаимствованной у соседки снизу, раскладушки. Женщина удивилась, разглядев в глазке недовольную рожу местного авторитета, и даже дверь открывать ему не хотела. Но мягкий девичий голосок, беспрестанно извиняющийся, убедил одолжить молодым людям ненужное спальное место.       — Диша, давай хотя бы по очереди. Я уже старый.

«Диша, пожалей мою почти седую голову. Какие батуты, я уже старый». — Девочка с двумя туго заплетенными косичками тянет высокого мужчину в сторону надувных резиновых горок. Наталья наотрез отказалась лезть туда, а ребёнку уж очень хотелось поскакать с одной половины замка на другую, пусть и в сопровождении одного из взрослых.

      — Чё залипла, размалёванная? — В лицо прилетает тяжёлой подушкой, из которой тут же выплёвывается приличная порция перьев. То ли отчим разомлел от количества выпитого и съеденного таза салата, из обычных, криво нарезанных огурцов и помидоров, щедро залитыми подсолнечным маслом; то ли просто смирился с тем, что Суворову не переспорить. Впрочем, как и её папашу.       — Расскажи что-нибудь об отце. — Мужские губы недовольно поджимаются, но темнота услужливо скрывает опускающуюся на скрипящую раскладушку фигуру. Плохая была идея в одной комнате с ней ночевать, надо было на кухне разложиться, и плевать, что отопление добротно жарит только в одной-единственной комнатушке. Что вот ему рассказывать Диане, чтобы вроде и не напиздеть, а вроде и всего не выложить? Расстроится ведь девчонка, ещё делов каких наворотит. — Пожалуйста.       Девушка заворачивается в колючее одеяло, натягивая его чуть ли не до носа, смотрит на скинутую Кащеем рубашку, мысленно ставя галочку — не забыть её завтра в тазике замочить, а то больно щедр был его рот на шутки в адрес начинающей поварихи, оттого и получил обваленной в муке рукой промеж лопаток.       — Да что тебе рассказать-то? — Жилистые пальцы нервно почёсывают забитую краской кожу. Авторитет не спешит принимать горизонтальное положение и признавать поражение в этой схватке за спальное место. Что-то подсказывает мужчине, что его выселили с дивана на всё время присутствия гостьи из будущего. — Мне пятнадцать было, когда он пришиваться к Универсаму пришёл, я тогда смотрящим был. — Диана слушает молча, старательно отгоняя мысль о том, что отец был замешан во всей этой ОПГ-истории, а отчим, оказывается, ещё и надзирателем его был, и значит, маму увёл у него. Так получается? — Боксом занимался, за школьную команду мяч гонял, короче, в душе не ебу, для чего такому правильному чушпану нужна была улица. Всё равно никто не цеплялся, он же чемпион своего возраста.       — Получается, он тоже Универсамовский. — Кащей нехотя кивает, устремляя свой взгляд в окно.       — Универсамовский. Через три дня в ДК дискотека, там и пересечётесь, Адидас наверняка проставляться за дембель будет, поэтому ничего странного в том, что я возьму тебя с собой, нет. — Суворова только кивает, борясь с желанием закрыть веки. Всё-таки алкоголь и накопительный эффект от препаратов со своей работой справляются.       «Интересно, а этот Турбо так и сидит, словно цепной пёс, перед подъездом на скамейке? Или отправился восвояси с очередной, падкой на его выпендрёж, жертво​й?»