Плод Времени

      Что такое «время»?       Время, с точки зрения физики — мера длительности существования всех объектов, характеристика последовательной смены их состояний в процессах и самих процессов, изменения и развития; это промежуток между двумя состояниями вселенной; это совокупность особых единиц измерения.              А философы называют «временем» движущуюся тень вечности — то есть, что-то неопределенное и неуловимое, то, что всегда меняется, но никогда не прекращается. Оно никогда не существует само по себе, оно тесно связано со всем живым в этом мире, при этом сохраняя за собой звание гордой одиночки, без привязанностей и конкретики.       Время — это секунды, минуты, дни, года, столетия. Свидетель всех событий будущего, настоящего и прошлого; загадка для ученых, мечтающих укротить буйное явление; муза для поэтов и художников, желающих увековечить невидимое лицо в своих произведениях. Удивительно, но, при всех достоинствах, у Времени есть и множество серьезных недостатков — оно безжалостно. Безжалостно настолько, что старательно не видит разницы между гибелью какого-нибудь членистоногого и человека — высшей ступени эволюции; что за одно мгновение способно уничтожить и не оставить никаких воспоминаний. А еще оно имеет довольно специфическое чувство юмора, играясь с человеческими судьбами так, как ему взбредет в его голову.       Но, что, если Время все-таки имеет оболочку?       Можно ли винить того же Бёртона в желании присвоить безликому хотя бы какое-то описание? Да, забавно. Да, по-детски наивно и глупо, но зато наглядно и доходчиво. Мужчина, что в каждом кармане своей одежды носит десятки тикающих часов, дотошно сверяя стрелки, вызывает неподдельное восхищение глубоким взглядом стеклянных глаз и шелестящим смехом, заумными речами, и едва заметной ухмылкой. Подобно Алисе из Страны Чудес, люди пытаются договориться с владыкой мгновений о лишнем дне или возможности листнуть пару страниц их личной книги назад, а Время только разводит руками и захлопывает перед их носом массивные кованые ворота в свое жилище. Оно вообще не любит показываться из-за высокого забора, когда того не требует ситуация, или когда скука не успевает завладеть тысячелетним сознанием. Зато стоит только этой двигателю прогресса запустить свои скользкие щупальца в тело, сотканное только из предположений и догадок, как зашевелятся волосы на затылках миллиардов человек.       Еще со времен Геракла и его величественных подвигов, известно, что больше всего на свете Боги любят огромные пиршества, мягкие матрасы в человеческих кроватях, и свое шикарное чувство юмора. Но Время вряд ли можно вознести на греческий Олимп, ему подвластно и Зевса с Аидом примирить, поставить на место, в конце концов, ведь даже они не властны над ускорившимся падением песчаных крупинок в их личных жизненных часах. Его удел — оставаться сторонним наблюдателем, этаким третейским судьей, не имеющим возможности вынести свой приговор, и решать, кому на этот раз пасть жертвой очередной шутки.       Со времен сотворения мира, он играется с любимыми игрушками, подобно ребенку: выстраивает башенки, а потом метким пинком рушит; размещает зверушек в клетках зоопарка и наблюдает за появлением новых особей, милуется с новорожденными, взращивает их, следя за тем, как те матереют, заводят собственных щенят, и так по кругу. Сложно назвать данное действие развлечением, но это всяко лучше, чем просто сидеть и наблюдать за тем, как огонь в камине медленно пожирает древесину. Потрескивает, наполняя его берлогу мнимым умиротворением и спокойствием, пока в массивном кресле восседает мужская фигура, с усердием изучает простенький журнальчик из какого-то дешевого киоска, и стучит спицами, в попытках подготовить всем своим питомцам новогодние подарки. Забавные шапочки, носки, свитера — ежегодное вечернее занятие, стартующее вместе с первым выпавшим снегом. Иногда хочется побыть простым смертным: расчищать дорожки от поколенных сугробов, заготавливать идеально ровные, словно по линейке, дрова, трижды в день выгуливать свою псовую свору и выпекать в духовке печенье, для заглядывающих на святки детей.       Совершенно обычный пожилой мужчина, живущий в самом последнем обветшавшем домике их тихой улицы. Никогда не пускающий гостей дальше порога, в традициях лучших фильмов ужаса имеющий темный подвал, из-за двери которого доносится тиканье настенных часов.       Но вдруг тиканье резко затихнет, а стрелки остановятся буквально в миллиметре от установленного часа? Наступит очередная пора сыграть — и на этот раз не просто ради скуки или интереса.       … — Добрый день.       Девушка ураганом влетает в небольшой офис, стряхивая с волос лишнюю влагу, стоило все-таки послушать мать и взять зонт, а не строить из себя взрослую и самодостаточную. Твою за ногу, она до сих пор живет в комнате с нежно-розовыми обоями, спит на постельном белье с принцессами и обнимает плюшевого медведя, подаренного папой на её пятилетие. И самое паршивое, что её продолжает это устраивать, будто предложений о ремонте никогда не поступало.       Просто не хотелось рушить свой маленький мирок, место, где она могла бы укрыться от всех невзгод и печалей, перелистывая страницы давно заполненного альбома. На всех фотографиях она вдвоем с мамой.       На первой, датированной далеким девяностым, молодая мама на ступенях роддома, а в её руках довольно массивный сверток, скрывающий детское тельце. Ей здесь всего двадцать, мелкие кудряшки еще не успели потяжелеть и превратиться в жалкое последствие химии, на лице нет ни одной морщинки или тени прожитых лет. Рядом улыбающиеся бабушка с дедушкой, и дядя, принимающий на руки новый смысл жизни.       На второй — мама смеется, рисуя на пухлом детском личике яркие зелёные точки. Точно, она тогда только пошла в детский садик, как буквально через несколько дней все тело осыпали красные прыщики. Даже сейчас она еще ощущает этот ни с чем несравнимый зуд.       На третьей — её первый класс, а рядом и мама, и дяди.       Можно бесконечно листать старый потрепанный альбом, рассматривать кадры, в надежде отыскать знакомое лицо, но все это тщетные попытки. Его нет ни на одной фотографии, она ведь даже не знает какие именно черты искать, может только предполагать, опираясь на собственное отражение и рассказы взрослых.       — Опять опаздываешь.       — Не влезла в автобус, пришлось ехать на следующем. — Взрослый мужчина насмешливо выгибает бровь, пока девушка пытается разместиться за выделенным ей столом. Нечего устраивать такой беспорядок, без структурированного рабочего места не будет и порядка в голове, что так важно в выбранной ею профессии. И, на самом деле, чистота была одним из главных условий её приема на стажировку. Огромная стопка папок падает на пол, прямо в стекшую с пальто лужу. — Блять.       — Диана. — И снова этот предупреждающий тон, на который она только закатывает глаза. — Ты обещала разобраться еще на прошлой неделе.       — Да, и я разберу. Мы сегодня куда-то выезжаем?       Лучший способ закончить не очень приятный диалог — свести его в другое русло, особенно, учитывая нереальную нагрузку на одного конкретного человека. Наверное, именно поэтому он так быстро согласился взять в помощники именно её, даже не глядя, подписал договор на оплачиваемую практику и терпел присутствие не самой аккуратной работницы. А сама Диана наконец-то получила полную свободу в финансовом плане — хотя никто её никогда не ограничивал, а банковская карточка еженедельно пополнялась кругленькой суммой, пожертвованной на всякие походы по ресторанам и кино с подружками, — и необходимый доступ ко многим закрытым уголовным делам. Можно было бы в очередной раз вызвать на очную ставку маму, или, на самый крайний случай, обсудить этот вопрос с дядей и его дружками — всяко лучше, чем биться лбом о непробиваемую стену.       — Я бы оставил тебя здесь, но все равно ты сядешь мне на хвост. — Широкая ладонь треплет распушившиеся волосы на девичьем затылке. — Но на людях, я…       — Марат Кириллович, помню. — Диана вздергивает плечами, за кого он её принимает? В конце концов, даже в Университете их считают всего лишь однофамильцами. Мало, что ли, Суворовых в городе? Между прочим, одна из самых распространенных фамилий нынешнего времени, как те же «Петровы» или «Сидоровы», внешнего сходства они не имеют — Диана копия матери, от отца ей достался один лишь цвет волос, фамилия с отчеством и вечно зудящая, на поиск приключений, задница.       Девушка не знает ничего наверняка, она может только строить теории и зарываться в старые дела, в поисках хотя бы каких-то зацепок незаконного осуждения второго родителя. Он же ведь писал ей раньше, отправлял подарки на Новый год и день рождения, а потом внезапно испарился с радаров, наверняка узнал, что его место наглым образом занял абсолютно чужой мужик.       Грифель карандаша ломается от чересчур сильного нажатия, а губы поджимаются в тонкую полоску. И ведь ей даже поделиться своими душевными терзаниями не с кем, — дядя едва заметно отрывает взгляд от бумаг, следя за сменяющимися на миленьком личике эмоциями, — она не маленькая девочка, чтобы верить в сказки и мистическое примирение людей, которые давным-давно стали друг другу чужими. Ей просто хотелось хотя бы раз его увидеть, поговорить, посмотреть в глаза и обнять, она имеет на это полное право, а мама может играть в обиды, сколько её душе угодно.       Пока Диана бежит от реальности и разворачивает активную деятельность, чтобы оспорить приговор почти двадцати пяти летней давности, дома творится сущий кошмар. Вполне обоснованно девушка считает свою мать еще достаточно молодой и, чего греха таить, довольно привлекательной, даже рада, что Наталья нашла плечо, о которое можно вытереть сопли, но спустя столько лет отношений суметь таки заделать ей младшего брата или сестру…       В голове не укладывается.       Хотя, учитывая, сколько денег отчим вбухал во все эти гормональные терапии, лишь бы осуществить желание супруги второй раз стать матерью, сомневаться в крепости их отношений не приходится. Сколько они знакомы? Столько же, сколько Диана живет на этом свете, и даже больше.       — Проблемы? — Мужчина уже пакует нужные папки в потрепанный портфель, одновременно пытаясь поправить съезжающий галстук. Племянница слегка бьет ему по рукам, берясь за длинные концы темной ткани, одну часть сворачивает петлей, пропуская через нее вторую. Все вот они одинаковые, наедине не могут управиться с обычным элементом одежды, но на людях строят из себя крутых дядек в отглаженных костюмчиках. — Спасибо.       — Боюсь, с ними ты разобраться не сможешь. — Суворов-старший — но, если докапываться до слов, то, скорее, средний, — хмыкает, цепляя одними кончиками пальцев женское пальто, помогая племяннице разместить одежду на плечах. — Никита.       — Да, я слышал. — Дядя подталкивает её в спину в направлении выхода, они и без того опаздывают, а если ему в очередной раз придется выслушивать необоснованные жалобы племянницы, клиенты совершенно точно их не дождутся. — В воскресенье он вытащил вас с Олесей из кутузки и не доложил о геройствах Наташе. Диша, ты накуралесила минимум на пару лет условного, и вам очень повезло, что первым приехал он, а не я или Вадим. Отходить бы тебя дедовским ремнём.       — Мы просто хотели проверить несколько лайфхаков.       — Диана, вы вскрыли чужой автомобиль. — Суворова недовольно морщится, подумаешь, ну, переборщили немного, после тяжелой учебной недели, никто же не умер и не покалечился. — Прекрати искать проблемы с законом, начни их уже решать, причем, желательно чужие.       Возможно, у дяди и получилось бы вселить в неё трепет, но Диане не десять, и даже не пятнадцать. С точки зрения закона и морали, она давно совершеннолетняя, все их указы автоматически превращаются в обычные советы, к которым можно либо прислушаться, либо пропустить мимо ушей. Радует одно: в отличие от дядей, отчим не строил из себя святошу с тщательно спрятанными скелетами прошлого, не предпринимал попыток поучать, наоборот — давал ей полную свободу действий, и, скорее, по выработанной годами привычке, подчищал за ней хвосты, и вытаскивал из максимально противозаконных неприятностей, прикрывая перед мамой. И то, что раздражало до ужаса — не оставлял попыток завоевать шаткое девичье доверие. Суворова тоже лишний раз ссор не затевала, в конце концов, мать, вроде бы, счастлива, и ради этого Диана иногда позволяла себе подыгрывать.       Все честно: он — ей, а она — ему.       Диана внимательно вслушивалась в разговор дяди с новыми клиентами, записывая в ежедневник наиболее важные факты. Хотелось бы ей так же быстро ориентироваться в многообразии статей и законов — Марат, словно рыба в воде, и на лекциях в Университете, и в работе. Знает как заинтересовать неугомонных студентов, а уж если к нему обращались с материалом, над которым нужно было корпеть двадцать четыре часа в сутки — дядю можно было смело объявлять в розыск. Весьма паршивая попытка заработать все деньги мира, вкалывая обычным юристом, пусть и на самого себя.       Вообще, Суворовой самой нравилось копаться в чужом грязном белье, но кем только она не хотела стать: и пойти по стопам мамы, отдавая всю себя пациентам в поликлинике; и, как дедушка, таскать тяжелые тубусы с чертежами, и отмывать от кожи следы карандаша; и даже поставить всё на черное, чтобы суметь построить целую бизнес-империю, как у дяди Вадима, или Никиты; — по итогу же, победу одержал Марат, со своими бумажками и адвокатским удостоверением. Мало кто из её одногруппников может похвастаться прямым доступом к работе, а Диане только в радость обложиться пыльными обветшавшими папками.       Мама только посмеивалась, покупая ей очередную серию детских детективов, подкармливая любопытную сущность внутри ребенка.       Любимая дочь, племянница, падчерица, единственная внучка — Диана росла избалованной маленькой принцессой, все было для нее и про неё, но в какой-то момент девушке начало казаться, что подобным образом они пытаются заткнуть льющийся из неё поток вопросов. Наталья, конечно, отвечает, что-то рассказывает из прошлого, но делает это с явной неохотой, дядя Марат, хоть и поделился одной-единственной фотографией, но сложилось впечатление, что он просто поспешил избавиться от воспоминаний, а дедушка вообще запретил даже упоминать сыновье имя в доме.       Что такого отец натворил по молодости?       И куда, в конце концов, подевалось уголовное дело с решением суда?       Оно должно было быть оцифровано и храниться в архивах до момента его освобождения, а учитывая неутешительное пожизненное, оно обязано пылиться в общей базе. Диана уверена, что ей даже не придется углубляться в доказательную базу, она знает, как в начале девяностых штамповали улики, лишь бы повысить уровень раскрываемости — поганое времечко. Сколько судеб оно поломало, до неузнаваемости изменило их родной город и живущих в нем людей. Суворова живет в самом центре, в только отстроенной многоэтажке, в районе, который долго и упорно очищали от воспоминаний прошлого, но ведь есть и другая часть. Та, где до сих пор живут по животным законам стаи.       «Не переживайте, наши юристы имеют опыт в гражданских делах.» — Марат с хлопком закрывает ежедневник и легкой улыбкой провожает очередную галочку собственной копилки. Кажется, она прослушала весь диалог, пока пребывала в своих заоблачных мечтах. Переспрашивать как-то не хочется, в лучшем случае, дядя опять начнет разговор о её невнимательности, в худшем — усадит её покрываться мхом в офисе. Так себе перспектива.       Девичья фигура откидывается на мягкие подушки дивана — день только начался, а она уже готова откинуть копыта. Кто придумал идею начинать рабочую неделю в понедельник? Это же полноценное измывательство над организмом, который мечтает принять горизонтальное положение и не вставать желательно пару суток. Ладошка прижимается ко рту, скрывая сладкий зевок, пока глаза бегают по предлагаемому меню — не отказывать же ей урчащему желудку из-за каких-то там встреч. Тем более, что следующая состоится только через несколько часов.       — Если хочешь, можешь заняться составлением иска. — Светлые кудряшки подлетают от согласного кивка. Она же не просто красоваться перед молодыми адвокатами к нему приходит, нужно еще и умственными способностями мужиков поражать: они становятся гораздо сговорчивее, стоит только их взгляду зацепиться за край короткой юбки или за лишнюю расстегнутую пуговицу на рубашке.       Максимально рабочий способ, проверенный десятками поколений симпатичных умных девушек, желающих заполучить то, что им нужно, а Диана воплощение и того, и другого.       Она всегда получает то, что хочет.       … — Мы дома.       В нос сразу бьет аромат печёной картошки, а с кухни доносится громыхание посудой. Скинув неудобные туфли и стряхнув с зонта массивные капли, женская фигура прислоняется к косяку и наблюдает за снующим туда-сюда силуэтом. Можно было бы впасть в истерику от царившей вокруг обстановки: забитое до отказа мусорное ведро, лужи на гарнитуре и полная раковина грязной посуды — ночной кошмар любой хозяйки. Волнистые пряди прилипли к взмокшему лбу, а с губ срывалась шипящая нецензурная брань. Даже гадать не нужно, от кого эта маленькая нахалка нахваталась.       — Я все приберу. — Женщина хотела было остановить дочь, что голой рукой схватилась за горячий противень, но не успевает даже выдохнуть, как девушка одергивает руку, размахивая обожженной конечностью.       — Не сомневаюсь.       Пальцы нажимают на кнопку, выключая духовку, и Наталья уже открывает окно, чтобы поскорее выветрить запах гари, пока он не распространился по всем комнатам. Еще одно слабое место Суворовой — она совершенно не умеет готовить. Если нужно кого-то отправить на тот свет или устроить незабываемые выходные в туалете, то девушка совершенно точно окажется нужной, но никаких завтраков или обедов от нее не дождешься. Карие глаза рассматривают обугленные картофелины, а длинные тонкие пальцы слегка поглаживают незадачливую кухарку по понурой голове.       Сколько она себя помнит, мама успокаивала ее именно так, будь то разбитые в кровь коленки, после неудачной поездки на велосипеде, или очередное замечание красной пастой в дневнике. Но прилипший к посудине картофель — это не разбитое стекло, и не налитый на учительский стул клей. И пусть она четко выполняет написанные в рецепте инструкции, чуть ли не на весах каждый грамм замеряет, ищет аналогичные специи и добавки — все равно получается одна параша. То ли руки все-таки растут не из того места, то ли у нее напрочь отсутствуют любые способности к ведению хозяйства. Обидно, досадно, но всегда можно найти себе какого-нибудь повара и жить, в ус не дуя, а Диана научится со временем.       Наверное.       Ну, когда-нибудь же научится?       Обожженную кожу неприятно тянет, обработать бы нужно, а то огромные водянистые волдыри на несколько недель украсят нежную ладонь, даже ручки взять не сможет. А ведь дядя Марат обещал ей первое настоящее заседание, и плевать, что только в качестве наблюдателя — опыт есть опыт. Ужин безнадежно испорчен, это и ежу понятно, оттого становится немного не по себе. Правда, это ощущение быстро исчезает, стоит мужской фигуре мелькнуть в коридоре. Вообще-то, ничего странного и необычного, но мать говорила, что её новый муж — ага, блять, новый, единственный и уже с добротным пятнадцатилетним стажем, — укатил утром в недельную командировку и вернуться должен был не раньше вторника следующей недели. Не хватало, чтобы мужчина доложил Наташе о геройствах её чада — по жопе её, конечно, ремнем никто не отходит, но вот от очередного распила черепной коробки ничего не спасет.       Уже лежа в кровати, вслушиваясь в материн приглушенный голос и шелестящий Никитин смех, Диана в очередной раз задумывается: как так получилось, что в совковой Казани честная двадцатилетняя комсомолка, поначалу влюбленная в душку-военного, попала в не самое лучшее окружение будущего супруга? Девушка только недавно поняла, что социальный статус их «семьи» в тяжелые двухтысячные слишком сильно отличался от многих. Это сейчас Никита — честный владелец сети автосервисов, но чем он занимался до этого? Почему и дядя Марат, и дядя Вадим так спокойно относятся к его персоне: Желтухин-то понятно, Никита его сестру с прицепом под свое крыло взял, ни в чем не отказывал, любил, наверное, даже; но Суворов-то куда?       Отец — его родная кровь, он сам рассказывал, насколько они были близки до ареста старшего брата. Как он восхищался им, как с Афганистана ждал, как в юридический пошел, лишь бы попробовать обжаловать это решение. С последним, правда, вышла в точности такая же загвоздка, как и у девушки — нет никакой информации, будто Владимира Суворова никогда не существовало.       — Не спишь? — Взгляд находит темный широкий силуэт, а медведь, примостившийся под боком, тут же исчезает под одеялом. Не хватало только, чтобы её детская прихоть стала поводом для обсуждения. — Я не стал говорить матери о выходных. — Девушка складывает руки на груди, со скепсисом разглядывая не особо довольное мужское лицо. Неужто, что-то успело случиться за эти несколько мгновений, пока он шел сюда? — Просто в следующий раз…       — Я уже сказала, что больше такого не повторится. — Широкая бровь выгибается домиком, а губы искривляются насмешливой ухмылкой.       — Вообще, я к тому, что нужно быть аккуратнее и не попадаться, но и такой расклад меня устроит. И еще. — Початая пачка сигарет с небольшим хлопком падает на письменный стол, а девушку прошибает холодный пот. Тонкие, с двойной капсулой, чтобы не так сильно от волос и одежды сигаретным дымом тянуло, епт твою мать. — Сказал, что мои.       — Спасибо.       Никита отрывисто кивает, пробегает глазами по покрасневшему Дианиному лицу и тут же уходит, плотно прикрывая за собой дверь. Воздух наконец-то попадает в легкие, а тело расслабляется — если не сдал сразу, значит, и потом припоминать не будет. Многовато тайн накопилось за последние пять лет. Диана посильнее кутается в одеяло, прижимая к груди мягкую игрушку: надо бы заставить себя подняться и закрыть окно, а то синоптики похолодание обещали, ноябрь, как-никак, пора бы уже зиме вступить в свои права, и укрыть город плотным слоем снега.       Между прочим, её любимое время года — и совсем не потому, что у неё день рождения в середине декабря.       Просто девушка умела разглядеть все прелести: жарко и душно тебе уже совершенно точно не будет, кондиционер ведь с собой не потаскаешь, а чтобы согреться можно и одеться потеплее; стоит только льду сковать местное озеро, как, вооружившись коньками и ледянками, весь город устраивает гулянье в перелеске, а кофейни собирают максимальную прибыль на продаже какао с зефирками; повсюду устанавливают новогодние украшения и ёлки, воздух наполняется ароматом мандаринов; традиционные посиделки с подружками плавно перетекают из ресторанов в квартиры, кинотеатр заменяет экран ноутбука, а свеженькие премьеры вытесняют фильмы про волшебников и американских школьников.       В зиме есть особая магия, главное — суметь её почувствовать.       Пальцы на ногах подгибаются от скользнувшего по ним легкого ветерка, а кожа становится гусиной. Нет, надо все-таки отрывать себя от ортопедического матраса, а то ей вообще не улыбалось свалиться с температурой, да и подымить в форточку можно. Раз уж отчим удружил и притащил забытые сигареты, сам, небось, стоит на балконе, травится, так что распространившийся запах табака мать не удивит. Вообще, можно было бы рассказать ей уже давно, а то, как школьница, по углам ныкается и духами духарится, но рушить образ идеального ребенка не хотелось. Пусть мама и дальше считает её своей маленькой принцессой, хотя бы еще пару недель, до появления нового пиздыша. А там фокус внимания сместится в другую сторону, не до Дианиных выходок будет.       Может, реально согласиться на предложение отчима и съехать в его старую однушку? Там и до университета близко, и магазины все под боком, и предоставлена она будет сама себе…       Горло сводит судорогой. Она не должна ревновать маму к брату или сестре — что вот им не узнавалось пол заранее, было бы гораздо проще определиться с подарком и кучей других вещей, которые покупались в унисекс цветах, — и, уж тем более, к Никите. Это попахивает психическим расстройством на почве эксцентричного нарциссизма, которому, по большей степени, подвержены единственные дети в семье. Диана же одна и у Суворовых, — Марат как-то семьей не обзавелся, прослыл вполне завидным холостяком, — и у Рудаковых, — но как же бабка с дедом обрадовались, что Наталья на сороковом году все-таки вторым обзаведется, — только со стороны Желтухиных у неё двоюродная сестра была, Олеська. С ней и куролесили, даруя родителям очередные седые волосы на висках.       Вроде как, после их выпускного, мать в брюнетку перекрасилась, чтобы не так уж заметны белесые пряди были.       Долго мужская часть семей девиц, ускользнувших с праздника, искала, пока женщины вместе с другими на танцполе отплясывали и даже не представляли, куда черти дочерей унесли. Благо, Никите с аэропорта позвонили, бронь билетов до Сочи подтвердить. Это был единственный раз, когда Костылёв на неё реально, словно бешенный пес, лаял, пены из рта только не хватало, и едва сдерживался, чтобы хорошенько по кудрявой девичьей головке подзатыльником не съездить. По итогу только — эту же бедовую голову под ледяную струю воды в туалете сунул и парой таблеток аспирина поделился. А Олесе вот по самые не балуйся досталось, Вадим с ней не церемонился — месяц домашнего ареста и лишение всех карманных денег.       Первая слюнявая попойка, первый общий секрет отчима и падчерицы. Мать, правда, все равно узнала, от тети Кати. Ничего не сказала, только на мужа, весьма недовольного этим фактом, взглянула исподлобья и выселила на несколько дней на диван. После драки кулаками не машут, но для профилактики обоих гробовым молчанием наградила.       В остальные разы Диана не попадалась: влезала во всегда открытое окно второго этажа по пожарной лестнице, укладывала Желтухину на кровать, а сама ютилась на небольшом кресле, укутавшись в плед и обняв рыжего медведя.       Много всяких историй было, поучительных и не очень, забавных и, до дрожи в коленках, пугающих, но как-то выползали: то Олеся отца вызовет, если ситуация останавливается в шаге от черты закона; то Диана мозги патрульным пудрит, разбрасываясь полученными на учебе знаниями; ну, а если прям совсем невмоготу — звонили или Марату, или Никите. Как уж там они договаривались, Суворовой неизвестно и, если честно, не так уж прям интересно, самое главное — всегда срабатывало.       Мигание вспышки телефона сигнализирует о прилетевшем сообщении и, пока голые ступни пытаются донести тело до подоконника, девушка щелкает зажигалкой, стуча ноготочками по экрану. Кажется, в воздухе распространился аромат ядерного самогона и дешевых сигарет — Олеся, гостившая сейчас у своей больной бабки в деревне, впервые звала ее на сельские танцы, намекая, что такого опыта они еще не имели, и было бы максимально тупо упустить возможность позлить местных деревенских клуш своим присутствием. Ещё пару месяцев назад Суворова бы даже не думала, а уже сидела в машине и летела в сторону забытой богом деревни, но сейчас её удерживали давно запланированные встречи. Тем более, что однокурсник, чей отец в свое время был их районным участковым, обещал устроить вылазку в подвалы участкового пункта и вместе с девушкой порыться в обветшавших коробках в поисках тоненькой папочки, которая сумеет обеспечить им если уж не досрочную оценку по экзамену в виде автомата, то хотя бы плюс один балл к итоговой.       Вот как будто ей больше всех надо, блять.       Табачный дым наполняет легкие, пока пальцы слегка покручивают тоненькую часть фильтра, а глаза в очередной раз цепляются за старую выцветшую фотокарточку, приколотую ржавой иголкой к мягкой части обоев. И все-таки общих черт лица у них хоть отбавляй — особенно, по молодости: скуластое лицо, с довольно резкими линиями щек и подбородка; тонкий, с небольшой горбинкой, нос; глубокий и пронзительный взгляд глаз. Только вот, у Владимира взгляд — карий, будто свежезаваренное кофе или крепкий черный чай, от вкуса которого хочется скривиться и сплюнуть жижу, но при этом, — как в популярном девчачьем романе, — они ясные, словно гладь озера, когда сквозь воду просвечивает желтизна упавших на дно осенних листьев. Диане же досталась радужка чистого безоблачного неба, или, скорее, цвета пресловутого Сердца океана, как в свое время любила выражаться её школьная учительница, каждый раз впадающая в прострацию от появления Ди Каприо на киноафишах.       Но сейчас отцовские глаза смотрят на неё с холодностью, будто выбитое изображение на мраморном могильном памятнике, и Суворовой не по себе становится. Ощущение её исключительной вины не покидает, только продолжает скрестись кошкой в районе легких, будто она сидит, сложа руки, и не предпринимает никаких попыток помочь или увидеться с ним. Даже бабка с дедом не знают, куда Суворова-старшего увезли лес валить, на письмах только адрес получателей и был указан, а сами они узнавать не торопились; маме и подавно не до этого было, у неё на руках маленькая Дианка была, незаконченный техникум и целая куча проблем, навалившихся по вине того же самого Суворова; дядя Марат до сих пор не озвученную обиду на брата таит, это в глазах его видно; ну, а Вадим с Никитой и не были знакомы-то с биологическим родителем девушки.       А может, и были — хер их разберешь сейчас, и правды никакой не добьёшься.       Да и так ли нужна эта правда? У Дианы есть всё, о чем можно только мечтать в её возрасте: семья, друзья, учеба, яркое настоящее и перспективное будущее — но вот спокойствия в душе нет. Будто не на своем месте и не своей жизнью живёт. Максимально странные мысли для двадцатилетней девушки, толком не успевшей объездить и половины мира, благо, туристическая виза позволяла каждый год по разным курортам мотаться, и порой Суворовой начинало казаться, что она реально потихоньку едет крышей, шурша шифером. И, как назло, снотворного не осталось, даже порошка из-под таблеток не соберешь, а без него она давно уже не засыпает.       Интересно, заметит ли Костылёв пропажу какой-нибудь малолитражной бутылочки из своей весьма обширной коллекции?       Да даже если и заметит — плевать.       Первый раз, что ли?